Счастливое кладбище

Кто такой Григорий Карюхин? Да никто. Бомж, человек без определенного места жительства, нигде не существующий, будто покойник. На самом же деле он поселился в некоем месте, населенном такими же, как он, людьми. Этим местом была областная свалка, куда свозился всякий мусор из города и близлежащих поселков.

На краю этой свалки у Карюхина было свое прибежище, сооруженное из досок, мешковины, картонных коробок, найденных тут же, на свалке, а внутри имелось все необходимое для существования — стол, стул, старый диван, железная печка, кастрюли, чайник и даже висела картина в хорошей раме, изображающая покрытое вечерним сумраком неведомое заснеженное поле, по которому шел куда-то одинокий человек. Эту картину он тоже нашел на свалке и глядел на нее в грустные минуты, жалея маленького человечка, печально бредущего в пустом равнодушном пространстве, и казалось тогда Карюхину, что это он сам плетется в неизвестную даль.

Карюхин ощущал странное единство с этим местом, приютившим его. Для него это была не мусорная свалка, а родное живое существо со своей таинственной жизнью. Оно постоянно двигалось, ворочалось, издавая то стоны, то непонятные звуки, похожие на рычание, то пыхтело — пых-пых, выплевывая облачка синего дыма, которые пахли гнилью.

Здесь, на свалке, жили еще человек десять-пятнадцать, а рядом с ними — собаки, кошки и крысы, и все мирно уживались друг с другом. Крысы были существа солидные, размером с хорошую кошку, и, как казалось Карюхину, превосходившие всю остальную живность сообразительностью. В домике у Карюхина жила одна из них по прозванию Клеопатра, которая приспособилась спать у него под боком. Вместе с Клеопатрой нашла здесь приют и собака мужского пола Элиза, с которой дружила сучка со странным именем Анубис. Так прозвал их недавний сосед Карюхина инженер Василий Захарович Малявин, объяснивший, что Анубис — это древнеегипетский бог с собачьей головой. Умный был человек Василий Захарович, теплая такая личность, незлобивый, хранивший в сердце и излучавший в разговоре неизменное удовольствие от ощущения жизни и называвший это местожительство последним своим счастьем, ибо тут он обрел, по его слову, полную свободу ума и души. Он мечтал, что когда в неизвестное, но неизбежное время попадает в потусторонний мир, то, без сомнения, найдет себе там такое же местечко, свободное от всяких условностей и указаний, и будет существовать в загробном покое, вспоминая земных товарищей-соседей, нашедших для бомжевания такое уютное и безмятежное место, как Перещепинская свалка. Неистребимое его желание осуществилось, он, бедолага, замерз пьяный зимней ночью — Царствие ему Небесное! — и был уважительно и с достоинством похоронен соседями недалеко в лесу.

По утрам приезжали грузовики, вываливая то строительный мусор, то пищевую гниль из городских ресторанов, с рынков, и тогда к свалке со всех окрестностей слетались птицы, даже чайки прилетали с Нелепинского водохранилища. Все кричало, свистело, каркало, рычало, выискивая еду. Свалка кормила всех, кого приютила: и людей, и собак, и кошек, и крыс — все рылись тут, не мешая друг другу, всем хватало еды. В пищевых отбросах удавалось найти круги колбасы, сосиски, куски мяса, коробки с оттаивающей замороженной рыбой, всякую овощную снедь — подгнивающие помидоры, картофель и огурцы, капустные листья.

Иногда в сумерках приезжал особый фургон, сбрасывал свой мусор — использованный медицинский хлам из больниц — и стремительно исчезал. Однако, несмотря на сумерки, на надвигающуюся ночь, почти мгновенно за этим фургоном появлялись из города ватаги подростков, и не только подростков, которые мгновенно разгребали кучи коробок с просроченными лекарствами, инструментами, бинтами, пузырьками, перчатками, шприцами. Завязывались ожесточенные драки, если кто находил полупустой пузырек. Счастливец тут же извлекал из пузырька остаток жидкости и, на зависть другим, колол себе в вену. Они спешили, потому что утром трактора и бульдозеры обязательно отутюжат, перемелют все эти сокровища.

Свалка и их принимала, и им давала то, что они не всегда могли обрести в других местах.