Счастливо оставаться!

В селе Коромысловка, что стояло на одноименной речке глубиною по щиколотку, на улице Матросова, около леса, в доме № 5 жила-была девочка Оля. Толстая и кудрявая. С большой головой и с большим сердцем. В сердце жила любовь: к папе, маме, бабушкам, дедушкам, даже к младшему брату Вовке, а также к собакам и гусям.

– Га-га-га, – говорила Оля, просовывая ногу сквозь прутья загона.

– Га-га-га, – отвечал ей гусак Трифон и вразвалку шел к соблазнительным, оббитым по носу сандалиям.

– Га-га-га, – приглашала девочка важную птицу к диалогу.

– Га-а-а-а, – выдавливал из себя гусак, выпучивал глаза и вытягивал шею.

– Олька, – дергал птичницу за мятый подол задравшегося к самым трусам вылинявшего платья младший брат Вова. – Не боис-ся?

– Нет, – не задумываясь, отвечала девочка и вытягивала пухлую ножку как можно дальше.

Воодушевленный сестринской смелостью семилетний карапуз, найдя в плетне подходящую дырку, делал то же самое. Правда, нога его была босая и грязная.

– Гуся-гуся-гуся, – тоненько зазывал мальчик. – Иди сюда, гу-у-уся. Иди сюда, беленький.

Трифон панибратства не любил и, надув шею, шипел, грозно глядя на шевелящиеся грязные пальчики.

– Убери ногу, – строго приказывала Оля.

– Не уберу.

– Ущипнет.

– Тебя же не щипает.

– Меня – это меня, – со знанием дела произносила толстая девочка, не сводя глаз с гусака. – Меня он любит.

– И меня любит, – со слезами в голосе не сдавался братишка.

– Тебя он любить не может. Потому что ты – это он!

– Я не он! – сопротивлялся Вовик.

– Он. – Сестра стояла на своем.

– Не он! – вошел в раж мальчик.

– А я говорю – он!

– Не он!

– Он!

– Не-е…

Не успел Вова выпалить свое очередное «не он», как Трифон ущипнул его за ногу, загоготал и воинственно замахал крыльями.

– А-а-а-а, – зашелся в плаче утративший бдительность спорщик, и Оля нехотя вытащила ногу вслед за пострадавшим. Посмотрев на гусака укоризненно, ткнула брата в спину, да так, что тот согнулся вдвое, и недовольно буркнула:

– Давай иди уже. Не реви.

Не тут-то было. Вовик голосил, как на пожаре, явно испытывая удовольствие от издаваемых им самим звуков.

На трубный рев навстречу детям неслась мать, на ходу вытирая руки о засаленный фартук.

– Что-о? Что случилось?

– Вовку Трифон ущипнул.

– А куда ты глядела? – возмутилась Ираида Семеновна.

– А че он ногу свою туда засовывает?

– А она че засовывает? – плача, сдал сестру Вовик.

– Куда?

– В забор, – сообщил травмированный гусаком родственник.

– Ты че, Оль, опять к гусям лазила?

– Я не лазила, – честно призналась нерадивая дочь.

– Ла-а-а-а-зила, – стучал дальше Вова.

– Че врешь-то? – возмутилась Оля и замахнулась на брата.

– Э-э-эй, ты, давай руки-то не распускай! – прикрикнула на дочь Ираида Семеновна.

– А че он врет-то?

– Это еще надо выяснить, кто из вас врет.

– Олька врет.

Мать укоризненно посмотрела на дочь, собираясь сказать привычное «Нехорошо, доча», но не успела, потому что вспомнила об оставленных на плите оладьях.

Незатейливое кушанье к детской трапезе издавало тоскливое урчание среди пузырящегося масла и дымный запах, почуяв который Ираида Семеновна огорченно воскликнула:

– Господи, сгорели!

Всплеснула руками и запричитала:

– Сгоре-е-ели, сгоре-е-ели…

Потянула носом, рассвирепела и, повернувшись на 180 градусов, решительно направилась к дому, приговаривая:

– Господи, ну что за дети! Ну не дети, а уроды какие-то!

– Олька – урод, Олька – урод, – радостно подхватил Вовка и запрыгал на одной ножке.

– Это кто урод? – возмутилась Оля. – Я урод?

– Ты, ты, – с готовностью подтвердил мальчик, продолжая ритуальный танец победителя.

Старшая сестра явно уродом быть не хотела, хотя всегда это про себя подозревала. Виной всему была эта проклятая родинка, спрятавшаяся в правой ноздре, отчего правое крыло носа было сине-малинового цвета. Многочисленные родственники за изъян это считать отказывались, гордо ссылаясь на Ольгиного деда с такой же отметиной на носу. Зиновию Петровичу роковое пятно жить не мешало. За всю свою долгую жизнь он привык к изумленным взорам сельских ребятишек, к тому, что сердобольные мамаши пугали им непослушных своих чад, шипя на ухо: «Вот отдам тебя Зяме Меченому…» На прозвище свое Ольгин дед давно не обижался, чего нельзя было сказать о его строптивой внучке, вздрагивающей от слов: «Вон Ольга Меченая пошла».

Вот и сейчас Вовкины слова взбаламутили ее и так неспокойную душу. Поэтому старшая сестра «на похвалу» нисколько не поскупилась:

– Придурок. Придурок, трус, кощей, слабак, свинья, – тараторила Оля, выговаривая все слова четко и достаточно тихо, чтобы мать не услышала.

Вовик, оглушенный вероломством сестры, перешел к решительным действиям. Увидев лежащий на земле камушек подходящего размера, он разбежался и, подобно заядлому футболисту, зарядил его в сестру.