Сатана в церкви

Сразу после наступления темноты подул ледяной пронизывающий ветер. Он поднимал черные воды Темзы, бил о борта стоявшие на якоре корабли, так что они едва не срывались с натянутых цепей. Наверху на скрипучей виселице раскачивались гниющие трупы трех местных пиратов — пляска мертвецов под жуткую музыку. Проносясь по переулкам, ветер очищал их, замораживая грязь и помои, и прогонял во тьму хищных представителей рода человеческого, которые не гнушались охотиться на бедолаг, оказавшихся на улице в такое время.

Стоявшая на отшибе, заброшенная церковь Сент-Мэри-Ле-Боу[1] подставляла под удары ветра резной кирпич и деревянные панели. С кладбища доносились стоны и бормотанье, когда ветер принимался за листья и ветки деревьев, когда тряс и гнул хрупкие деревянные кресты на могилах. Ветер хлопал ставней холодного темного храма, и жуткий вой проникал в щели осыпающегося здания. В церкви было пусто и тихо, разве что изредка стремительно пробегала крыса да слышался неторопливый стук дождевых капель, сочащихся сквозь щель в потолке, отчего стена заплесневела, а на полу натекла зеленая непросыхающая лужа. Перед главным престолом сидел, выпрямившись, мужчина. Мягкие пухлые руки сжимали резные подлокотники, словно он старался убедить себя в том, что, пока он сидит тут, ему ничего не грозит, он под защитой Церкви. Все же ему было страшно. Большими выпуклыми глазами он всматривался в темноту, стараясь разглядеть Их и понять, придут Они или не придут. Он страшно согрешил, будучи одним из Них, он страшно согрешил, убив одного из Них, и Они этого не забудут. Бог тоже не забудет. Пальцы человека ощущали вырезанные на подлокотниках буквы. «Hic est terribilis locus» — сие место ужасно, Дом Бога, куда Ангелы прилетают и молятся перед Белым Телом Иисуса Христа. И здесь он тоже согрешил, согрешил ужаснее прежнего, поступил отвратительно в надежде умерить терзавший его ужас и отчаяние. Перед глазами возникло лезвие кинжала, из-за которого он сидит тут, как оно скользнуло в мягкое горло — словно это было во сне — легким движением, будто ложка вошла в сметану. У него не было намерения совершить убийство, тем не менее он это сделал, отныне он — убийца и должен скрываться не только от Королевского Правосудия, но и от того, что еще ужаснее. Несчастный вздрогнул, когда птица или летучая мышь, подхваченная ветром, ударилась в узкое, закрытое ставнем окно над его головой. Пристально вглядываясь в оконную нишу, он вдруг услыхал легкий шум в дальнем конце церкви и медленно повернул голову, чувствуя, как волосы у него на голове встают дыбом. Они пришли и стояли теперь, освещенные факелом, в плащах с капюшонами — порождение самой тьмы, черная стая зловещих ворон посреди светового круга. А затем бесшумно двинулись к сидящему — тот застонал и в ужасе забился глубже в кресло, не чувствуя, как теплая жидкость пропитывает панталоны на толстых ляжках. Его пальцы впились в подлокотники, голова упиралась в спинку кресла, и взгляд метался туда-сюда. Должен же быть, наверняка должен быть способ спастись от надвигавшегося на него ада. Можно было бы попытаться убежать, вот только нет сил даже пошевелиться. Наверно, из-за вина! Если бы не отяжелели руки и ноги, он бы ускользнул от этого приближающегося кошмара.

Эдуард, король Английский и герцог Аквитанский, сидел в небольшом покое своего дворца в Вестминстере. О том, что он прибыл в столицу, тем более по настойчивой просьбе лорд-канцлера Роберта Барнелла, епископа Батского и Уэльского, знали немногие. Измученный дорогой, Эдуард наклонился над маленькой, докрасна раскаленной жаровней, поплотнее завернувшись в плащ и стараясь не обращать внимания на холодный ветер, который безостановочно стучал в деревянные ставни. Наконец король встал и пересек комнату, желая убедиться в том, что окна крепко заперты. Снаружи стояла тьма, город и реку укрывал плотный туман, и жуткую тишину нарушали лишь стоны ветра и вой бродячих собак. Король вздрогнул и поежился, когда по камышовым циновкам пробежала крыса. Тут слишком много темных углов, куда не достает свет факелов, подумалось ему.

— Всюду тени, — пробурчал он и, вернувшись к жаровне, принялся внимательно разглядывать тени в собственной душе.

Первым он вспомнил отца, короля Генриха, утонченного любителя наслаждений, озабоченного лишь собственными удобствами и удобствами своих фаворитов с нежной кожей и нежными голосами. Генрих только и думал, что о строительстве своего бесценного аббатства здесь, в Вестминстере.