Сара Бернар

В числе своих поклонников она насчитывая четырех императоров и двенадцать королей. Поклонникам менее высокого ранга она, по-видимому, счета не вела.

Виктор Гюго становился перед ней на колени и целовал ей руку. Коппэ и Сарду писали для нее пьесы. Эмиль Золя сражался за нее пером. Октав Мирбо дрался из-за нее на дуэли. О ней говорится в твореньях Льва Толстого. Тургенев описывал ее голос. Ромен Роллан вывел ее в одном из своих романов.

Она открыла Эдмонда Ростана и «вновь открыла» Альфреда де Мюссе…

Она изъездила весь мир. Ее сопровождала свита, включавшая в себя телохранителей, она везла с собой багаж из восьмидесяти сундуков. Иностранные правительства предоставляли ей отдельные поезда. В Австралии городские муниципалитеты постановили зажигать иллюминацию в день ее приезда. В Аргентине поклонники подарили ей имение в тринадцать тысяч акров. В Нью-Йорке богатые психопаты раскладывали дорогие материи по пути от ее кареты до сцены, «чтобы пыль земли не коснулась ног Федры».

Вот только в Одессе, в 1881 году, ее приняли насколько иначе: она ухитрилась попасть в этот город как раз в дни еврейского погрома, и какой-то хулиган запустил в нее камнем, за что и покарало его презрение «цивилизованного мира»… Вероятно, во время погрома делались вещи и похуже, но «цивилизованный мир» возмущался главным образом тем, что было разбито стекло в карете Сары Бернар.

Ей было мало сценической славы. Она писала романы, при чтении которых ее поклонники с сокрушенном разводили руками. Она лепила статуи — и сам Роден говорил ей любезно: «какая жалость, что Вам нельзя заниматься скульптурой». Полвека тому назад она в первый раз навсегда бросила сцену. Десять раз в жизни она уходила в монастырь. Она судилась без счета и чаще всего за драку, — Федра в молодости дралась, как извозчик. О Саре Бернар говорили, что она спит в гробу из розового дерева, обшитом белым атласом; говорили, что ее любимое развлеченье — резать головы живым ангорским кошкам; говорили, что в Америке она купила себе аллигатора, из собственных рук поила его шампанским и напоила так, что крокодил умер. Нет вообще такого вздора, которого не говорили бы о Саре Бернар, и которому не верила бы публика и в котором не было бы доли правды. В этой женщине было многое от Клеопатры и кое-что от веселящегося московского купца.

«Только два поступка в ее жизни были такие же, как у всех людей, — писал на днях в передовой статье «Times», — рождение и смерть».

Да и то не совсем такие же. Никто не знает точно, где и при каких обстоятельствах родилось Сара Бернар. В Париже две улицы (rue de l’Ecole de Médicine и rue Saint-Honoré) спорят о чести места ее рождения. Она уверяла, будто ее метрическое свидетельство погибло в огне пожара 1871 года. Злые языки объясняли по-своему непонятное ожесточение коммунаров. А в нашумевшем когда-то памфлете, последствием которого была драка, дуэль и контр-памфлет, одна ненавистница великой артистки утверждала, что Сара родилась — в Берлине.

Умерла ома тоже не совсем, как все люди. В 79 лет она разучивала новые пьесы в стихах (для нее писались «сидячие роли»). За несколько дней до кончины она готовилась к кинематографическому сеансу: ее снимать должны были дома в кресле, ибо ходить она больше не могла.

Хоронили ее — за счет города Парижа — в гробу из розового дерева, обшитом белым атласом, — легендарный гроб, значит, действительно существовал. Миллион народа сопровождал ее на кладбище к «фамильному склепу», где, по слухам, похоронена ее мать. А речей на могиле не было:

Сара Бернар строго запретила произносить речи:

Оказывается, она ненавидела рекламу.

Реклама, конечно, значила много в жизни этой удивительной женщины. Что с того? Помнится, Ламартин говорил: «Самому Господу Богу нужен колокольный звон». Доля рекламы в карьере Сары Бернар все же очень мала по сравнению с долей таланта.

В чем был секрет ее творчества? Я видал ее, кажется, во всех лучших ее ролях, за исключением «Тоски» и «Лорензаччио». Но настоящей Сары Бернар люди моего поколения не видали. Время почти ничего в ней не пощадило, — не пощадило и ее голоса, которому когда-то завидовала Патти, голоса, которым восхищался Тургенев, очень не любивший Сару. В конце своей жизни, после постигшего ее несчастья (ампутация ноги), она была живое воплощение старости. Иногда на сцене на нее было страшно смотреть…

В молодые годы к ней был близок один замечательный, еще мало оцененный писатель, тоже скончавшийся недавно. Они скоро разошлись и больше никогда не встречались. Несколько лет тому назад этот писатель зашел в театр, вновь — через сорок лет! — увидел Сару на сцене — и заплакал… Так рассказывает парижская легенда, слишком поэтическая для того, чтобы быть правдой, но очень приближающаяся к правде.