Сандрийон

— Говорят, она была красавицей… — задумчиво сказал генерал Бриссак. — Теперь уж и не понять…

— Зато сейчас вполне соответствует своему прозвищу! — ощерил зубы в нехорошей усмешке Ватье, бывший лионский портной, вознесенный вихрем революции на пост особого комиссара Конвента.

Правы были оба. «Кровавая маркиза» и остатки ее отряда знали: пощады не будет, сопротивлялись шуаны отчаянно, взять живыми не удалось почти никого. Исколотое штыками, изуродованное несколькими пулями тело предводительницы мятежников обильно залила кровь, своя и чужая.

— Надо достойно похоронить ее, — предложил генерал. — Всё-таки женщина и всё-таки была заслуживающей уважения противницей.

Обычно убитых и расстрелянных после боя шуанов скидывали в одну общую яму и зарывали без каких-либо опознавательных знаков.

— Что?! — изумился Ватье. — В своем ли ты уме, гражданин Бриссак?!

Слово «гражданин», обращаясь к генералу, он всегда произносил с особым нажимом, бесцеремонно намекая на дворянское происхождение командующего колонной.

— Мятежница Сен-Пьер по прозвищу «кровавая маркиза» приговорена революционным трибуналом к казни на гильотине! — патетично, словно с трибуны, провозгласил комиссар. — И она, несмотря ни на что, будет доставлена в Нант, и будет гильотинирована! Чтобы никто не усомнился, что приговоры трибунала всегда исполняются!

Солдаты принесли трофей, отысканный в «штабе» маркизы — увесистый окованный ларец, поцарапанный, потертый, наверняка переживший вместе со своей владелицей немало приключений.

— Выйдите! — скомандовал комиссар подчиненным. — А это оставь… — он потянул из рук солдата ружье с примкнутым штыком.

— Здесь могут лежать секретные документы, — пояснил Ватье генералу, словно тот спрашивал объяснений. — Переписка с Кобленцем или что-то не менее важное.

И он стал прилаживать штык к замку ларца. Генерал подумал, что судя по возбужденному, алчному лицу бывшего портного, тот рассчитывает найти кое-что более ценное…

Обломав кончик штыка, комиссар добился-таки своего — и тут же разочарованно выругался. Ларец оказался почти пуст, тяжесть его объяснялась лишь толщиной стенок.

Ватье повертел в руках дешевенькое бирюзовое ожерелье, небрежно кинул обратно в ларец. Вскрыл ладанку из потертого бархата, но обнаружил лишь локон — волосы светлые, очень тонкие, наверняка детские… Последний трофей — стеклянную, оправленную в серебро туфельку — комиссар несколько мгновений недоуменно разглядывал, затем прошипел:

— Аристократические выкрутасы… — и с силой ударил сувенир об угол ларца, осколки стекла посыпались на пол.

— Она не была аристократкой, — сказал генерал негромко, с тщательно сдерживаемой неприязнью. — По крайней мере не урожденной…

— Да что ты говоришь, гражданин Бриссак?! Я читал ее дело — самая натуральная маркиза.

— Морганатический брак с одним из младших Роганов, — пояснил генерал, сам не зная, зачем это делает. — И король пожаловал невесте титул маркизы де Сен-Пьер. А родом она из третьего сословия, вроде бы даже крестьянка…

— Крестьяне, рвущиеся в аристократы, не менее отвратительны, чем бывшие аристократы, прикидывающиеся друзьями народа! — с пафосом заявил Ватье и выразительно посмотрел на генерала. Тот отвернулся, затем вышел, бросив последний взгляд на тело мятежницы.

«Говорят, она была красавицей… — повторил гражданин Бриссак мысленно. — Жаль, что не пришлось увидеть ее живой…»

Бригадный генерал Бриссак, командующий карательной «адской колонной», никогда — до самой своей казни в 1794 году — не узнал, что с «кровавой маркизой» ему уже доводилось встречаться.