Самому себе

Повесть

В рассветной полутьме покачивается автобус. Стоячий груз клонится послушно, будто колосья в поле, все разом и в одну сторону; сидячий груз – либо пялится бездумно в окна, либо таким же взглядом окидывает стоящих.

Она стояла. Он сидел. Качнуло сильно, и она за поручень еле успела ухватиться. Он встал, уступил ей место. В награду получил чуть удивленное спасибо – не балует ведь городской утренний ковчег подобным поведением,- и, засмущавшись, к выходу начал проталкиваться, подальше от ее глаз. Верно тем бы и кончилось, но вот сошли они на одной и той же остановке и посмотрели друг на друга. Тогда он решился, тогда он шагнул к ней.

– Возьмите вот…- протянул прямоугольничек бумаги.- Если вам вдруг захочется сбежать от грусти, позвоните. Думаю, мы уже без журавлиных танцев можем обойтись.

Он было повернулся уходить, удивляясь немного самому себе, что вот так вдруг набрался наглости, однако услыхал:

– А почему нет имени-фамилии? – Она говорила низким приятным голосом.- Кого же мне тогда к телефону попросить? – Скорчила капризненькую, из далекого детства, обезьянью ужимку на лице.

– А к телефону подойду я. Больше некому. Так что вы не беспокойтесь.

Конечно, нет имени-фамилии, он же не “объект”, бумажки эти совсем для другого предназначены…

Ну а потом был обычный мой трудодень в полуквартале от остановки, за углом, меня ждал Семеныч в нашей смертью пропахшей, потрепанной

“Газели”.

В кабине отдавало другим духом: Семеныч, видимо, полстакана уже приговорил, а чтобы не смущать гибэдэдэшников (они к нам неплохо относятся, но все-таки), он луком злющим закусил. Семеныч луковиц этих с собой кошелку целую приносит и с хрустом грызет, словно яблоки. Примерно к середине дня глаза у него совсем уже осоловелые.

Однако машину он ведет сносно все равно да и с “объектами” нашей работы тоже ничуть не хуже трезвого управляется. Впрочем, совсем трезвым я его, похоже, и не видел никогда. “Объекты”, чем ближе к вечеру, тем чаще получали от него в порядке дополнительной обслуги еще и пинкаря кованым сапожищем в бок, а я – бесплатные советы по части обустройства моей жизни, поиска квартирантов и так далее.

День был как день. С другими днями он вполне сливался.

Несколько раз всплывало перед глазами лицо моей автобусной полузнакомки, ее ужимочка, прищур раскосых глаз (один казался светлее другого). Такие лица вообще к ужимкам склонны, словно резиновые они и мнутся легко, как бесполые лица мимов, клоунов… И школьники с такими лицами на уроках частенько одноклассников потешают, беся учителей. Но это в детстве, а ей сейчас?..

Я покосился на Семеныча… А он как раз долдонить начал:

– Слышь, а? Давай до корейцев заскочим… Слышь, толкнем им пару, а?

Чего ты?! А то навару ни фига нету.

Я киваю. Почему бы и нет?

Семеныч на красный, к тому же через сплошную белую разметку свернул в сторону Приречного проспекта, чтобы проскочить к набережной. Ну говорю же, день как день был. Катили мы по Приречному часов в десять утра, а нам крепыш какой-то голосует. Конечно, не надо было останавливаться… И вляпались!

Приречный, он широкий, застроенный двенадцати- и четырнадцатиэтажными домами в стиле застойно-брежневского бровастенького благополучия, и тротуар широкий, потом – густой кустарник неизвестного мне наименования во всю длину проспекта тянется, а шириной… больше пяти метров, думаю, попробуй из второго ряда разгляди, кто там нам ручкой машет. Семеныч выворачивает руль, водилы нас гудками на чем свет стоит клянут, а мы – к обочине и видим: да это же типичный бригадир – квадратный, круглоголовый, коротко остриженный, и куртяга его кожаная турецкая в районе левой подмышки оттопыривается. Он пальцем-сарделькой поманил нас, и мы, как два кролика под гипнозом (ну ладно Семеныч, но я ведь Леви всего читал), вылезли из кабины и вместе с квадратным через кусты к стене ядовито-голубой многоэтажки топаем.

На плоской решетке, прикрывающей окно полуподвала, лежит куча драного тряпья. Приглядываемся – бомж. В нашем городе у них есть свои излюбленные места обитания. Этот, наверное, от коллектива оторвался.

Однако запашок от него!..

– Берите эту падаль,- слышим,- забирайте в темпе. Да чтоб вчистую…

Чтоб про то никому… Где подобрали и все такое… Але, дед, понял меня? – обратился бригадир к Семенычу: тот, видимо, показался ему хитрее и несговорчивее меня.

– Ясное дело,- сказал Семеныч.

Я тоже закивал: “Ясно, ясно…”

Подхватили мы послушно мертвый груз, который оказался тяжеленьким.

Естественно, несем, пыхтим. А квадратный сзади, перемежая наставления с угрозами. Мент на углу старательно отвернулся. И вот, когда мы запихнули смердящего бомжа в машину, он застонал вдруг тихо. Откинулась его кудлатая, черная с проседью голова. В углу синюшных губ заметно запузырилась слюна… А погоняла наш грозный, довольный благополучным завершением операции, уже крутанулся уходить. Не стали мы разочаровывать его. Не решились. В кабину влезли да отъехали скорей.