Само совершенство

Я гляжу на свой новый набор фломастеров. Их тридцать шесть штук, и все тридцать шесть ровнехонько лежат в пенале у меня на столе. Поначалу темно-зеленый фломастер выбивался из шеренги, торчал вперед на одну шестнадцатую дюйма, а пурпурный был повернут наклейкой вбок, но я навела порядок. Теперь они выглядят просто идеально. Довольная результатом, я устраиваюсь на своей розовой кровати под балдахином и открываю книжку.

Тут-то все и начинается. Бум, бум, бум, БУМ!

Потом к стуку добавляется мелодичное мычание — мелодия из «Роборыцарей», это такой мультик, в котором рыцари-роботы на колесах только тем и занимаются, что врезаются друг в друга.

Потом мычание и стук слышатся одновременно.

— Мейсон! — кричу я.

Дверь комнаты открывается, и появляется голова моего семилетнего брата.

— Что, Джерзи Мэй? — спрашивает он. На нем полосатая коричневая рубашка, от которой его большие карие глаза кажутся еще темнее. А уж ресницы — длиннее, чем у жирафа! Вот ведь несправедливость — зачем ему такие ресницы, лучше бы мне или сестрам достались.

Мейсон постукивает мячом об пол и глядит на меня.

Я сажусь, опершись на руку, и измеряю его взглядом.

— Я хочу почитать. Ты не мог бы перестать петь и стучать мячом ну хоть на две секунды?

Мейсон смотрит на часы — они у него большие, электронные, ему мама подарила на день рождения.

— Ладно, — говорит он и замолкает — не поет, не стучит мячом об пол. Но спустя ровно две секунды начинает петь и стучать снова.

— Две секунды прошли! — улыбается он.

Я вскакиваю с кровати и захлопываю дверь прямо перед его носом. Я слышу, что он смеется — хи-хи-хи! — и, постукивая мячом, уходит по коридору. Я рывком открываю ящик комода, достаю затычки для ушей — розовые, в тон комнате — и сую их себе в уши.

Открывается дверь. Это снова Мейсон. Он что-то мне говорит.

Я показываю на затычки в ушах.

Мейсон начинает орать, чтобы я его услышала.

Я вздыхаю и вытаскиваю затычки.

— Чего тебе?

— Можно, я возьму твои новые фломастеры?

— Ну… — говорю я, раздумывая. С фломастерами он хоть какое-то время не будет стучать мячом.

— Ну, пожалуйста, — просит он.

— Ладно, — говорю я наконец.

Мейсон широко улыбается и идет прямиком к столу, где я держу все для рисования.

— Но с условием, — говорю я.

Мейсон останавливается на полпути и оглядывается.

— Опять все расставлять ровненько и по цветам?

— Да, — отвечаю я. — И закрывай колпачком каждый раз, когда кладешь фломастер, даже если собираешься его снова взять. И уложи их потом в пенал этикетками вверх, ясно?

Мейсон отходит подальше от моего стола с таким видом, словно у него заболел зуб.

— Да зачем все это нужно? — говорит он. — Какие условия, я же просто пораскрашивать!

Даже не знаю, что на это ответить. Условия и правила должны быть всегда — даже чтобы просто пораскрашивать.

— Затем, — говорю я, — что тогда фломастеры будут как новенькие, а не высохшие, как у тебя. Ну сам посмотри, ведь гораздо же красивее, когда фломастеры лежат аккуратно и по порядку, а не валяются где попало.

— Не-а, — говорит он, — мне больше нравится, когда валяются.

— Ну и ладно. Иди тогда стучать своим мячом. Я свои новенькие фломастеры по углам разбрасывать не дам.

Мейсон тяжело вздыхает и поворачивается к двери. И тут он задевает мой пенал с карандашами, в котором все карандаши аккуратно выстроены по размеру.

— Мейсон! — рычу я. Карандаши катятся по столу и падают на пол.

— Ой, я сейчас поправлю, — говорит он, начинает подбирать карандаши и пихает их обратно в пенал, все вперемешку, одни грифелем вниз, другие — вверх. Это невыносимо!

— Не надо, лучше я сама, — говорю я.

Мейсон выскальзывает за дверь.

Собрав и заново разложив карандаши, я закрываю дверь и снова берусь за книжку. Это автобиография очень известной балерины, мисс Камиллы Фримен. Мы с подругами познакомились с ней две недели назад. У нашей преподавательницы балета мисс Деббэ была драгоценная пара балетных туфель с автографом мисс Камиллы, но моя подруга Бренда их у нее взяла, правда, без ведома самой мисс Деббэ. А у кузины Бренды есть собачка по кличке Помпончик, ну и этот Помпончик втихаря сжевал туфли, а мы потом ходили к мисс Камилле просить новые туфли, чтобы отдать их мисс Деббэ вместо съеденных. Представляете — у нас все получилось. Мы даже пили чай с мисс Камиллой Фримен. Это было великое событие в моей жизни!

Вот что мне нравится в мисс Камилле Фримен:

1. Она стала первой чернокожей балериной «Балета Нью-Йорка».

2. Она изумительно танцевала, хотя теперь она уже довольно пожилая.

3. Она красиво одевается и вообще очень элегантная.

4. Она единственный ребенок в семье — то есть у нее нет младших братьев.