Сады

Моих друзей хоронят почему-то по субботам и воскресеньям. Если скорбное известие застаёт меня в саду, я спешу в город. Кладбище встречает тихую процессию буйной зеленью, грустным запахом свежевывороченной земли и — гранитом.

Впрочем, в саду я бываю не часто, и всё приходит там в запустение. Кусты клубники задыхаются в паутине сорняков. Лопоухие листья огурчиков желтеют, испытывая непрерывную жажду и авитаминоз: удобрять некогда, и гранулированная нитрофоска и мочевина лежат без надобности. Порыжели и листья смородины и малины, хотя кусты их дружно зазеленели по весне. У соседки, которая упрямо возится на грядках, поливает, удобряет, — в общем, ворожит втихомолку, — всё завидно цветёт, ни пяди не пустует, а зазевавшийся язычок никчёмной зелени тотчас искореняется сапкой. Соседка почти не общается с нами. Много лет назад проводила мужа в последний путь и теперь, не торопясь, стареет в окружении детей и внуков.

Она плохо слышит, да и видит не лучше, но в пределах своих владений — амазонка и, надо сказать, земля щедро платит ей.

Нынче, говорят, год активного солнца, чаще умирают люди, сохнут растения. На днях я потерял весёленькое деревцо. Эта груша напоминала девчину, озорно распустившую свою мини-юбочку. Внезапно она поблёкла и листочки, как по команде, обвисли.

Отставной генерал, сосед, неторопливый и очень хозяйственный, покачал головой.

— Да, деревцо, я вам скажу, того... Может быть, гробак завёлся, может, ещё что... Чего-то ему не хватает.

Он дал мне чудодейственный «стимулятор роста», я поливал дерево водой и слезами, удобрял почву суперфосфатом, нитрофоской и мочевиной, поил розоватым марганцем, обкапывал корни, открывая их солнцу. Ничто не помогло. Дерево засохло. Осенью я попытаюсь посадить черешенку, а то и персик; хотя персик, правду сказать, неохотно приживается на нашей тощей земле.

Мне трудно ещё и потому, что я здесь одинок. Жена ни разу не посетила зелёный квадрат, где всходят и тут же меркнут мои надежды. Дескать, «не хочу быть рабыней этого клочка земли». Она служит кассиршей в магазине «Рыба», а ведь собиралась в актрисы и немножко даже играла на сцене. Люди говорят, что она хороша собой (ей уже под пятьдесят). Она и впрямь сохранилась удивительно: что́ фигура, что́ блеск в глазах; и лицо — без единой морщинки. В редкий раз, когда мы вместе идём по улице, я ловлю на ней нескромные мужские взгляды. Она подтянута и стройна. Мне одному дано знать, чего это ей стоит. Она почти не ест и, вероятно, поэтому часто жалуется на головные боли. У неё к тому же больные ноги — облитерирующий эндоартериит — очень редкое заболевание у женщин. Даже летом она носит шерстяные носки. Когда она была помоложе, то частенько отправлялась на юг, в Мацесту, откуда привозила коллекции открыток и ракушек. Но теперь маршрут переменился, чаще всего она ездит с внуком на недалёкую Колядву: малышу нужен лес, а его родителям, конечно же, свобода и независимость. Моя дочь, инженер-экономист в мартеновском цехе, и её муж, строитель каких-то «пусковых объектов», весьма ценят эту самую «независимость». Свой досуг они посвящают друзьям, транзистору, рыбной ловле. Отпуск — это для них непременно морской пляж. К моему саду они, разумеется, вполне равнодушны.

На днях «год активного солнца» унёс ещё одного моего соседа, человека крутой судьбы. Старый большевик, в прошлом директор крупного книжного магазина, он пошёл на фронт добровольцем, заслужил награды, лишился руки и всей семьи, погибшей от фашистской бомбы. Вернувшись в родной город, он со временем женился на довольно симпатичной женщине, вдове своего товарища. Чета дружно расходовала его персональную пенсию, и, честно говоря, я не знаю, зачем он поторопился, — «не схотел», как выразился наш дворник. Он помер от рака лёгкого, долго мучился и всё приговаривал: «Sic transit gloria mundie». Он объяснил мне: «Так проходит земная слава».

Так вот, чем больше знакомых холмиков вокруг, тем менее страха перед собственным знаком препинания.