Ржавчина

Давался литературно-музыкальный вечеръ съ благотворительною цѣлью. Уже къ началу въ залѣ было и тѣсно, и душно. Три газовыхъ люстры давали иного свѣту, но также и слишкомъ много жару.

Передніе ряды креселъ заняты были избранными, которымъ распорядительницы «сочли долгомъ» послать билеты. Они въ свою очередь «сочли долгомъ» явиться.

Одинъ изъ этихъ «избранныхъ», молодой гвардеецъ, все время поворачивался назадъ, какъ будто отыскивалъ кого-то. Онъ видѣлъ, какъ передъ самымъ началомъ концерта вошла въ залу дѣвушка въ темносѣромъ платьѣ и затерялась гдѣ-то въ заднихъ рядахъ.

«Конечно, это она», — въ десятый разъ повторялъ онъ про себя, снова поворачивался на креслѣ и отыскивалъ биноклемъ сѣрое платье. А ихъ, какъ нарочно, такъ много было въ послѣднихъ рядахъ. Наконецъ, онъ нашелъ.

«Да, конечно, кто или она, или ея старшая сестра. У той было что-то дѣтское въ лицѣ. А эта уже видно много испытала. — И онъ опять начиналъ вглядываться въ дѣвушку въ сѣромъ платьѣ и повторялъ:- Она, она».

А ее въ сущности было и трудно замѣтить въ толпѣ. Она сидѣла въ «ненумерованныхъ» мѣстахъ, не эффектная, въ сѣромъ шерстяномъ платьѣ, гладкомъ бѣломъ воротникѣ и рукавахъ, съ просто причесанными волосами. Въ ея лицѣ, только всмотрѣвшись, можно было найти красоту, да и то не въ чертахъ, а въ выраженіи. Черты лица простыя, носъ довольно толстый, большой ротъ и сѣрые глаза. Она была вся — слухъ, вся — вниманіе. Видно было, что эстрада поглотила ее всю.

Вотъ вышелъ ея любимый литераторъ. Онъ такъ давно былъ для нея чѣмъ-то священнымъ. Она замерла вся.

Онъ вышелъ блѣдный, худой, измученный, заговорилъ нервнымъ голосомъ…

Вся его жизнь пронеслась передъ ея глазами: сколько онъ перенесъ, сколько выстрадалъ!…

Онъ прочелъ «Пророка» Пушкина. Казалось, каждый нервъ его дрожалъ, каждое слово шло черезъ сердце…

Такое чтеніе не могло не захватить публику. Имъ закончилось первое отдѣленіе. Крикамъ и вызовамъ не было конца.

Дѣвушка въ сѣромъ платьѣ вся отдалась впечатлѣнію. Ей хотѣлось поближе увидать его. Она стала пробираться къ первымъ рядамъ.

— Вѣра Ѳедоровна, вы не узнаете меня? — услышала около себя низкій, пѣвучій голосъ.

Она быстро обернулась и увидала высокаго гвардейца, изящно согнувшаго талію и съ вопросительнымъ видомъ смотрѣвшаго на нее. Она съ недоумѣніемъ оглядѣла его.

— Боловцевъ, — отрекомендовался онъ. — Братъ Анны… Забыли?…

— Ахъ, здравствуйте! — разсѣянно проговорила она. — Я бы, признаться, не узнала васъ.

— Тогда я ходилъ въ статскомъ… Военная форма мѣняетъ… Да и времени много прошло съ тѣхъ поръ… Воды-то сколько утекло!… Много перемѣнилось… Бѣдная Annette!…

Вѣру точно что-то передернуло. Она не отвѣтила ему ничего на послѣднюю фразу и стала пробираться впередъ. Онъ тѣснился за нею.

— А я такъ радъ, что встрѣтилъ васъ… Скажите, вы все тамъ же, у Анушиныхъ?

— Нѣтъ, я живу въ деревнѣ, - неохотно отвѣтила она, не оборачиваясь къ нему.

— Вотъ какъ! Педагогствуете? — улыбаясь спросилъ онъ.

Она ничего не отвѣтила.

Въ это время на эстраду въ седьмой разъ вышелъ ея любимецъ-литераторъ и она почти не слушала своего собесѣдника.

— А мнѣ такъ хотѣлось васъ встрѣтить гдѣ-нибудь. Такъ хотѣлось разспросить объ Аннѣ… Я вѣдь почти ничего не знаю о послѣднемъ времени ея жизни.

Она была слишкомъ занята эстрадой, чтобы вслушаться въ то, что онъ говорилъ. Послѣдняя фраза однимъ звукомъ осталась у нея. Она только черезъ нѣсколько минутъ сообразила, что могла означать она.

Вѣра быстро обернулась, но гвардеецъ уже скрылся. Онъ подождалъ отвѣта минуты двѣ и ушелъ изъ залы. А она теперь, Богъ знаетъ, что дала бы, чтобы потребовать объясненія этой фразы. Послѣднее письмо Анны цѣликомъ встало въ ея головѣ. «Я дошла до каменной стѣны, — писала она. — Сзади глубокій ровъ: идти впередъ — разобьешь голову, вернуться назадъ — свалишься въ пропасть… Что дѣлать?» А потомъ дальше… И все письмо дышало такимъ отчаяніемъ, что почти навѣрное можно было ожидать ужаснаго исхода.

У нея духъ захватило. Ей хотѣлось сейчасъ же, сію секунду отыскать его и разспросить обо всемъ, что ему извѣстно. Но во всѣхъ залахъ была такая толкотня, что невозможно было никого отыскать.

Видно было, что Вѣра Ѳедоровна была чужая всему обществу: никто не подошелъ къ ней, никто даже не обратилъ вниманія на ея одинокую фигуру, скромно прижавшуюся къ косяку окна въ одной изъ боковыхъ залъ.

Она съ напряженнымъ вниманіемъ смотрѣла въ пеструю толпу, шумными волнами приливавшую изъ главной залы. Было очень много военныхъ, но того, кого ей такъ хотѣлось видѣть, между ними не было.

Вѣра рѣшила терпѣливо ждать начала втораго отдѣленія и во что бы то ни стало отыскать Боловцева.

«А что, если уѣхалъ? — пришло ей въ голову. — Тогда жди до завтра, разыскивай…»

И ей самой показалось страннымъ: думала ли она когда-нибудь, что будетъ такъ страстно желать бесѣды съ Боловцевымъ.