Русское в еврейском и еврейское в русском

7 декабря 2003 г. исполняется 130 лет со дня рождения Виктора Михайловича Чернова — видного политического деятеля России, лидера и идеолога одной из крупнейших российских партий — эсеров (социалистов-революционеров). Чернов родился на саратовской земле (г. Хвалынск), жил и воспитывался на волжских берегах (Камышин, Саратов) и на всю жизнь сохранил глубокую любовь к своей малой родине. Вынужденный большую часть своей жизни из-за преследований царских властей и большевиков провести в эмиграции, он никогда не переставал быть российским человеком, патриотом своей страны.

В то же время по жизни, по ряду направлений деятельности Виктор Михайлович и в России, и за ее пределами постоянно сотрудничал с представителями еврейского народа, многие из которых стали его друзьями и соратниками. Во время пребывания в США после Второй мировой войны местные еврейские рабочие организации обратились к нему с просьбой написать в газету «Форвердс» серию статей с воспоминаниями о близких ему евреях, сыгравших видную роль в истории партии социалистов-революционеров.

Чернов охотно откликнулся на эту просьбу, и на страницах газеты появился ряд его очерков (о М. Натансоне, Г. Гершуни, М. Гоце и других), которые затем были собраны в книгу и изданы на идиш. Но, кроме этой книги, к сожалению, не переведенной на русский язык, в архиве Гуверовского института войны, мира и революций (США, Стенфордский университет, Калифорния) имеется много рукописей Виктора Михайловича, посвященных еврейскому вопросу (одну из них мы публикуем ниже).

Надо также отметить, что в Амстердамском Международном институте социальной истории находятся многочисленные материалы о поездке В.М. Чернова в Палестину в 1934–1935 гг. (об этом мы поговорим в следующей нашей публикации).

Есть в массовом американском еврействе одна необыкновенно характерная и глубоко трогающая не одного меня черта. Это — то теплое чувство, с которым относится оно к России и всему русскому. Им запечатлены все мои наблюдения — от мелких до крупных.

Эти широкие, приветливые улыбки, когда в тебе распознают русского; это живое внимание и участливые расспросы; этот жадный интерес — что-то там теперь и чего можно ждать? Спрашивается: откуда все это. Почему продавец газет в уличном киоске, почему любой приказчик в еврейском магазине, которыми кишит Бродвей[1], так оживляется, почему у него при мысли о России светлеет лицо и загораются глаза.

Что ему судьба Москвы, которую в России он знал лишь по имени и от которой отгораживал его порог «черты оседлости»[2]?

Что ему Россия? Ведь, как ни посмотри, почему-нибудь да покинул же он ее: она к нему поворачивалась в свое время не лучшими, а самыми неприветливыми, суровыми и мрачными своими сторонами.

Ведь даже к родным своим сынам историческая Россия часто бывала как будто не родной матерью, а мачехой; что же говорить о приемных? Откуда же столько какого-то иррационального чувства к ней? Сужу не по личным впечатлениям только, которые всегда случайны и спорны. Но вот бесспорный показатель, который вам подтвердят все сведущие люди. Почему, когда дела на русском фронте идут худо, сразу падает в типически-еврейских районах газетная розница вообще, и розничная продажа еврейских газет — в частности? И почему при известиях о поправлении дел на русском фронте газеты с утра начинают, что называется, отрывать прямо с руками.

Мне вспоминается недавнее великолепное массовое собрание Арбейтерринга в Манхэтэн Центер, где более тысячи собранных со всех углов страны делегатов напряженно, порою боясь проронить слово, слушали ораторов, призывавших их к одному: жертвовать, жертвовать и жертвовать, собирать, собирать и собирать деньги в помощь России — далекой, растаптываемой железною пятою гитлеровских когорт России…

Назывались цифры, для собственно-русской колонии головокружительные сотни и сотни тысяч долларов — деловито шла разверстка назначенной для сбора суммы между разными организациями — без шуму, без рекламы, без похвальбы, так, как будто выплачивается какой-то старый, не терпящий отлагательства, долг. Кому должны они? За что?

Я, видевший правые русские газеты, здешние и привозные, пышущие злобой к современной России за то, что она терпит существующий режим, и не скрывающие самого цинически-откровенного, озлобленного пораженчества, — я хотел бы пристыдить тех, кто эти газеты пишут и кто их читает: придите поучиться у евреев достойному человеческому отношению к вашей собственной родине. И не вздумайте отмахиваться привычной и жалкой, как «похлебка для бедных», фразой: евреи и большевики — одно и то же, знаем мы, откуда идет эта отзывчивость, это сочувствие… Ибо, побывав на таком митинге, вы убедитесь, что за самыми ничтожными исключениями, все собрание дышит одним чувством: «мы на все сто процентов против большевиков и на все сто процентов — за помощь России!»