Русские, или Из дворян в интеллигенты

В оформлении использован фрагмент картины неизвестного художника первой половины XIX в. «Прогулка в Останкине»

Предисловие — странный жанр. Во всяком случае, предисловие авторское; если его пишет кто-то другой, подобное можно еще объяснить целью рекламно-рекомендательной или, как было в непозабытое вчера, наоборот, опасливо предупреждающей. Мол, будьте настороже, не всему верьте у данного автора.

(Не могу удержаться, чтобы не вспомнить фразу из пародии А.Б. Раскина — как раз на предисловие «к переводному роману сомнительного характера»: «Наш читатель легко разберет, что к чему в этой книге, и, с отвращением отбросив ее, вынесет из нее много полезного для себя».)

А писать самому… Зачем?!

Чтоб рассказать, что именно вы встретите в книге? Однако если это возможно, стоит ли ее вообще читать (и писать)?

Или — предупредить, чего в книге не будет? Вот это резоннее. Поэтому — не предисловие, а предостережение.

Покойный Натан Эйдельман некогда в предисловии (!) к одной из моих книг писал — в сущности, именно предостерегая читателя от излишних ожиданий:

«…Для Ст. Рассадина, для его работы в жанре «биографии писателя» идеальный автор, то бишь объект постижения, — ну, скажем, тот кто создал «Песнь Песней» или «Слово о полку Игореве», от силы — Гомер. Писатель, от которого ничегошеньки не осталось, кроме… того, что он написал».

Конечно, преувеличение — притом полушутливое. Так, в книге, которую вы открыли, речь может зайти, например, о восхитительном чревоугодии Ивана Андреевича Крылова. О пресловутом любострастии, впрочем, по-своему неожиданно трогательном, императрицы Екатерины. О воинских доблестях Дениса Давыдова. О семейной драме Дельвига. Об «уголовщине», переломавшей судьбу Баратынского. Ничем не брезгуем, если это — все-таки! — имеет отношение к тому, «что он написал».

Ибо книга — о литераторах, будь то даже Екатерина Великая. О литературе. Через которую, благодаря ей, автор надеется нечто понять в русском национальном характере.

Когда эта книга еще толкалась ножкой в темном авторском чреве… Стоп!

Сперва необходимо отметить: было это давно, много более десяти лет назад, в результате чего на свет и явился тогдашний вариант книги «Русские», по сути, еще черновой набросок, — чего я, понятно, в ту пору не сознавал. Так что прошу рассматривать настоящее издание как совершенно самостоятельное. В самом деле, что же это за «Русские», да еще с исторической эволюцией «из дворян в интеллигенты», без Толстого? Без Достоевского? Без многих других, каждый из которых — хотя бы шаг в вышеуказанном направлении?..

Итак, когда эта книга, выражаясь уже без метафорической вычурности, только еще замышлялась, я поделился полуосознанным сомнением с одним своим другом. Дескать, хочу набросать, пусть пунктирно, словно бы типологию русского характера, где тот же Крылов — не только басенный гений, но «русский лентяй», Гоголь — «русский провидец», Вяземский — «русский меланхолик», Некрасов — «русский страдалец», Лесков — аж «русский русский». И друг, зная мою страсть к пересмотру репутаций, под час даже к реабилитации, скажем, «русского неудачника» Бенедиктова, спросил озабоченно:

— А не выйдет ли это слишком хрестоматийно?

Ах, если бы вышло! Но — не получится. К моему сожалению и помимо моей воли.

Коротко говоря, то, что мы называем «русским характером», по убеждению моему, именно в наше время, неопределенное и раздрызганное, именно на перепутье, где мы неожиданно для себя оказались, никем более не ведомые или по крайней мере не шибко верящие ведущим, — именно сейчас этот характер получил трагический шанс осознать себя без самообманов. Чего не сделаешь, не оглянувшись.

Сумеем ли — другой вопрос, но все-таки путь, которым шло русское сознание и который схематически определен в подзаголовке книги, нынче, когда искусственное солнце заранее назначенного грядущего уже не слепит и не отвлекает общественного взора, этот путь — единственное, в реальности чего можно быть уверенным. И оглядываем мы его, что бы там ни было, освобожденным взглядом, чем не приходится хвастаться (увы!), но тем не менее следует признать. В конце концов даже «гол, как сокол» — чем не форма свободы?