Русская Япония

Йокогама, лето 1970 г. Внизу грязевое месиво: остатки мазута, пластмассовые бутылки и прочий мусор, прибитый волной к борту теплохода. На вываленной «беседке» крашу обшарпанный борт «Джурмы». Вновь перебираю в голове последний разговор с боцманом:

— Придется тебе вместо увольнения на берег и походов по магазинам заняться покраской. Комиссар что-то взъелся на тебя: говорит, не ходишь на собрания, зато много болтаешь с японцами! Будь осторожен: могут прикрыть «визу» и попадешь к рыбакам!

Увы, у меня сразу не заладились отношения с первым помощником капитана, бывшим военным, у которого, как открыто говорили на судне, одна извилина и та от ношения армейской фуражки. Особенно он был недоволен моим увлечением японским языком. Тут с причала раздался женский голос:

— А как наши занятия?

Это была смешливая Эмико, изящная японка, помощница стивидора, с который я как раз и практиковал разговорную речь…

Южные Курилы, лето 1975 г. Сейнер мягко переваливался с борта на борт. Мертвая зыбь настраивала на меланхолический лад. Я лениво просматривал промысловые карты, приглядываясь к району, куда можно было бы отправиться на ночь в поисках сайры. На мостике шел обычный треп: кто и сколько заработал, и как можно потратить деньги на берегу. Как всегда, фоном из динамика доносилась скороговорка японской речи. Коллеги из Страны восходящего солнца с завистью смотрели на нас, промышлявших рыбу в местах, куда им было запрещено приближаться и которые они считали своими «Северными территориями». Тралмастер Степа, разбитной парень и любимец команды, как всегда в центре внимания.

— И что они разболтались? Ну-ка и я поговорю с ними, — сказал он, взяв в руки микрофон. В эфир полилось что-то невообразимое: заковыристый русский мат, кстати, весьма талантливо дополненный простыми и бессистемными звуками, среди которых слышались окончания японских существительных и глаголов.

На минуту в динамике воцарилось молчание, а затем раздался настоящий взрыв голосов возмущенных японцев. Я сразу уловил в речи японских рыбаков ненормативную лексику. Самое время ввязаться в разговор. Перехватив у смеющегося Степы микрофон, сказал по-японски:

— Мне всегда казалось, что японцы не могут так ругаться…

Эфир снова замолчал, а потом раздался набор извинений, произнесенных вежливым мужским голосом, судя по всему, принадлежавшим пожилому человеку.

— Простите, а это кто? На русском судне человек, говорящий на токийском диалекте?..

Нагасаки, 1989 г. Человек предполагает, а Бог располагает. Вот уж точнее не скажешь. Совсем было стал забывать японский язык, и увлечение этой страной осталось в далеком прошлом. Вначале не воспринял серьезно предложение стать научным консультантом делегации Министерства морского флота, отправляемой в Японию на переговоры по поводу организации выставки «Нагасаки-Путешествие-90». Это была незабываемая поездка, в ходе которой не только были решены организационные вопросы, но и состоялось знакомство с прекрасным городом, своим географическим положением и рельефом напоминающим Владивосток. Нагасаки стал для России официальными воротами в Японию. Чуть позже русские дальневосточники приезжали сюда на отдых или лечение. В те времена это было сделать во много раз легче, чем поехать в Европу. Свидетельство российского присутствия здесь — самое большое русское кладбище в Японии, на котором мне тогда посчастливилось побывать, выкроив полчаса из весьма напряженного рабочего графика.

Йокогама, 1995 г. Возвращаясь из Америки во Владивосток транзитом через Японию, решил там остановиться на неделю, чтобы поискать русские могилы. К этому времени я уже вплотную занялся вопросами русской эмиграции в страны Азиатско-Тихоокеанского региона. Как известно, в Токио не хоронили иностранцев, для этого существовало особое кладбище в Иокогаме, куда я и устремился. Небольшой по площади, этот погост появился в европейской части города в прошлом веке. С тех пор он пополнился сотнями могил моряков разных национальностей, нашедших свой последний причал на японской земле. Я провел на старом кладбище целый день, разыскивая среди множества могил русские, фотографируя аккуратные надгробья, списывая в блокнот слова эпитафий. Только к вечеру, когда солнце скатилось к горизонту, присел у одной из русских могил.