Русская Атлантида

Олег Павлов

Русская Атлантида

В теперешней Москве, то есть в новой эпохе, нет своей Хитровки, и не может никаким чудом быть, возникнуть. Но сама та Хитровка, которую знаем мы из очерков Гиляровского, была чудом. Муравейник жизни, сооруженный не трудягами, а паразитами общества, его отбросами - точно б вши нанесли соломинок, проделали ходы, быт наладили. Комнатухи, бабы, трактиры, околоточные, своя фирменная жрачка - потрошки! потрошки! "Хитровка" - имела свое право, как Царское село или Соловки. Не уродливый, что грыжа, городской притон, а своя окраина-земелюшка, вольница, с которой выдачи нет. Чудо то, что бродяги в кои-то веки стали почти народом, силой - гордыми духом "хитровцами", которых страшились обыватели, а писатели - спускались с уважением в запахшую преисподнюю их муравейника, с жаждой понять, постичь. Ходили даже не сами по себе - не смели просто так взять да пойти, а был свой Вергилий. Иначе, без Гиляровского, отмирала душа. Ходил на Хитровку сам Толстой! Гений человеческий приходил к отбросам человечества. Был там, у них. Что он искал, какой смысл? Пытался их понять, их возлюбить?

Достоевский вынес с этого дна, что человек ко всему привыкает. Толстой до смерти твердил, что единственное благо - это любовь, то есть как ни мог, а заставил себя хоть умом, но возлюбить "бабу, что валяется в грязи". Для сознания и души есть два испытания. Одно было задано Достоевским в "Братьях Карамазовых" - слеза ребеночка, возможно ль счастье всего человечества построить на этой слезе, самой чудовищной и кромешной. А другое испытание было определено Толстым, и во всех его произведениях завязывается этот узел, потому что для него, человека происхождения куда как благородного, а стало быть и для героя его, для толстовского героя, самый напряженный в смысле бытия был именно этот вопрос - могу ли возлюбить человека, если ж надо возлюбить его и таким, грязненьким.

Обращение к Достоевскому и Толстому, обычно, - это начало назидательного интеллигентского разговора, где единственным доводом служит литература. А преисподняя, где затонул и таился, как в болото брошенный, ключик от счастья человеческого - без которого все было несчастием, мукой совести, ложью - всегда была в России рядом, под боком. Всегда и надо было проделать только этот прижизненный обрыдлый путь - доехать до Хитровского рынка. Или был другой такой же прижизненный путь в ад, опять же Достоевского - по этапу на каторгу, в мертвый дом. Но эти два пути в преисподнюю отличались не по долготе и расстояниям, а по тяжести. На каторгу - с грехом, в кандалах. На Хитровку - с тростью и на извозчике.

Два ответа, что нельзя построить на слезинке рая и не будет рая, если не возлюбить грязной пьяной бабы - дьявольской какой-то хитростью оказались для России и русского народа двумя дорогами столбовыми в революции.

А может, и были они - дьявольским воистину ухищрением, искушением. Вместо слезинки - океаны крови, вместо блага любви - отупляющее стадное чувство. Что было дном, то выползло наружу и стало сушей. Проклятые эти два вопроса, как те графитовые стержни после взрыва реактора на атомной станции. Они разлетелись на тыщу осколков-вопросиков, и на них нам ответить трагически невозможно, потому что нельзя уж их собрать и подчинить своей воле. Это они подчинили теперь нашу волю, а наша жизнь - как зараженная зона, где возможно будет даже достичь изобилия и все станет до ужаса плодоносить, но все-то мы будем не жить, а бесконечно болеть, окруженные уродами и уродством.

Нравственная мутация, перерождение уродливое человеческого существа это то, что мучит теперь. Мы опять глядимся в дно, но то дно жизни, что было-то и ее глубиной, исчезло. Вошь разбежалась по Москве как по столешнице. И это уж не вошь, а точнее - бомж. По улице бредет голодный прокопченный человек, полутруп, боязливо по-собачьи щерясь на людей, что шарахаются только от его вони. Ему некуда идти. Незачем жить. В этом человеке уничтожено то важное для нас всех, хоть это и дико может звучать, что искупляло зло - человеческая гордость.

Из всех, кто спускался в преисподнюю, только Горький вынес из нее этот ответ - лишенный напрочь религиозного пафоса, который и кажется чуть не самым фальшивым в русской действительности, почти погремушкой. Что человек звучит гордо, это было обсмеяно так, будто по всей России полвека только и делали, что провозили вымазанный дегтем голый блудливый лозунг на ослице.