Рубин

Лондон, Англия Декабрь 1864 года

Его лицо спрятано в тени. Но даже темнота не может скрыть ярости, исказившей его черты.

Проклятая шлюха! Он предупреждал ее. Он ясно предупреждал ее. Но они никогда не слушают. Все, что они могут, – это хныкать или ухмыляться. Или плакать. Это еще хуже.

Господи, как он их ненавидит! Их вялые, влажные губы. Их бегающие, хитрые глаза. Их фальшивую страсть, когда они в наслаждении извивались и дрожали под ним.

Конечно, они никогда не могли обмануть его. Но он знал: за деньги можно купить многое. И он нуждался в женщинах. Хотя и ненавидел эту мужскую потребность больше всего на свете.

Он прищурился и осмотрел беспорядок в маленькой сырой комнатушке. Смятые простыни. Рассыпанные шпильки. Ворох женской одежды, сброшенной прямо на пол. Уродливо-неподвижное тело на кровати.

Сука! Все они такие.

Его тонкие губы презрительно скривились. Он с самого начала объяснил ей, чего он от нее хочет. Она поспешно согласилась, как только блеснули золотые монеты. А потом уперлась, как и все остальные.

Он не спеша надел шелковый жилет, тщательно застегнув все пуговицы, потом черный шелковый цилиндр и напоследок набросил роскошный шерстяной плащ, под которым совершенно скрылся черный сюртук. Не стоило показываться в таком омерзительном притоне в приличном вечернем костюме. Это могло вызвать недоумение, а он не из тех, кто старается обратить на себя внимание.

У самой двери мужчина остановился; бриллиантовая булавка блеснула на его белоснежном галстуке. В последний раз он осмотрел комнату, чтобы убедиться, что ничего не пропустил. Только тогда он бросил взгляд на неподвижную фигуру пол пикейным покрывалом. Бедняжка, подумал он. Когда-то ее мордашка была почти хорошенькой. Но теперь она уже никогда не причинит ему беспокойства. А когда рубин будет наконец в его руках, все изменится. Тогда ни одна из них не будет противиться его желаниям.

Она задыхалась, понимая, что должна остановиться. Но не могла. Не сейчас, когда они так близко. Внезапно дорога стала расплываться у нее перед глазами, и сумасшедшее жужжание наполнило уши. Господи, что значили бы несколько секунд? Отдохнуть, забыться. Как было бы хорошо... И правда, что такое всего лишь несколько секунд?

Холодный ветер хлестнул Баррет по щекам, когда мимо нее пронесся двухколесный кеб. Она едва увернулась.

– Держись подальше от проклятой улицы! – взревел кучер, потрясая кулаком и уносясь в темноту.

Задыхаясь, Баррет споткнулась, земля закружилась у нее перед глазами. Она стремительно налетела на кованую железную ограду, украшенную головами грифонов. Боль пронзила пальцы. Под черной кружевной вуалью, под рассыпавшимися черными как смоль локонами ее красивое лицо смертельно побледнело.

Во мраке холодной лондонской ночи можно было бы заметить лишь точеный контур высоких скул, решительный подбородок и вздернутый носик.

Только глаза были необыкновенны и незабываемы. Широко поставленные и осененные длинными ресницами, они неистово смотрели на мир, их необычная глубина была изменчивой, переходя от темного серо-голубого оттенка к ярко-синему в зависимости от настроения.

Глаза были такими же яркими и изменчивыми, как сама женщина, – такие глаза невозможно не заметить. Сейчас в них блеснули слезы, которые Баррет быстро смахнула грязным кулачком. Сейчас не время, сказала она себе, для слез и для слабости. Она должна сохранить присутствие духа. Она блуждала по темным улицам в течение нескольких часов и теперь, чувствуя головокружение от голода, не могла определить, где находилась. Вероятно, это где-то рядом с Флит-стрит. Или это Сити за теми узкими воротами с колоннами?

Огромные тревожные глаза Баррет на секунду закрылись от охватившего ее мрачного отчаяния. Казалось, она бежала целую вечность.

Возможно, так оно и было.

Дрожащими пальцами она ухватилась за холодную ограду. Они были где-то там в ночи, она чувствовала, что они скрывались в темном лабиринте улиц Лондона. Беззвучные и неумолимые, они наблюдали и ждали. Только вчера, когда она покинула убогую меблированную комнатушку на Фенчерч-стрит, один из них почти поймал ее, напав сзади, пытаясь заткнуть ей рот грязной тряпкой. Только отчаянное сопротивление спасло ее да еще удар вслепую небольшим серебряным ножом для фруктов, который она теперь всегда носила с собой.