Рубин «Абас»

Просматривая свои заметки, я нашел запись о том, что первая зимняя вьюга в 1886 году разразилась вечером 10 ноября. В тот день с утра было пасмурно, холодно, за окнами выл резкий, пронизывающий ветер. А когда рано наступившие сумерки сгустились в непроглядную темень, уличные фонари на Бейкер-стрит осветили первый шквал мокрого снега, летевшего вдоль тускло поблескивающей пустынной мостовой.

Не более трех недель прошло с тех пор, как Шерлок Холмс и я вернулись из Дартмура, закончив расследование того выдающегося дела, подробности которого я впоследствии описал в повести «Собака Баскервилей». За это время к моему другу несколько раз обращались за консультацией, но ни одно из этих дел не привлекло Холмса, любившего случаи необычные, сложность которых вдохновляла его единственный в своем роде дар логического мышления и дедукции.

Огонь весело потрескивал в камине. Откинувшись на спинку кресла, я созерцал уютный беспорядок, царивший в нашей гостиной. За окнами бесновался ветер, в стекла барабанил дождь. Но эти звуки только усиливали ощущение внутреннего покоя. Холмс сидел в своем кресле по другую сторону камина и лениво листал записную книжку, в которую он только что занес запись, озаглавленную «Баскервиль».

Просматривая фамилии и заметки, которыми были заполнены страницы книжки, он время от времени довольно улыбался и издавал неопределенные восклицания. Я отбросил номер «Ланцета», решив расспросить своего друга по поводу нескольких фамилий, которые были мне неизвестны, как вдруг сквозь завывания ветра послышались слабые звуки дверного колокольчика.

— К вам кто-то идет, — сказал я.

— Это несомненно, клиент, — ответил Холмс, откладывая в сторону свою записную книжку. — И по неотложному делу, — добавил он, бросив взгляд в окно. — Такие неприветливые вечера — всегда вестники…

Его слова были прерваны топотом ног по ступенькам лестницы, дверь распахнулась, и, споткнувшись на пороге, в комнату ворвался посетитель.

Это был толстый, невысокого роста мужчина в котелке, повязанном сверху шерстяным шарфом. Он был закутан в плащ, с которого капала вода. Холмс наклонил абажур лампы так, чтобы она осветила пришельца. На какое-то мгновение посетитель застыл в неподвижности, разглядывая нас; капли воды стекали с его мокрой одежды и расплывались в темные пятна на ковре. Он мог бы показаться комичным, этот коротконогий толстяк с оплывшим лицом, обмотанным шарфом, если бы не выражение беспомощного отчаяния в карих глазах и трясущиеся руки, которыми он хватался за нелепый узел шарфа.

— Раздевайтесь и проходите к огню, — приветливо пригласил его Холмс.

— Я должен извиниться, джентльмены, за свое неожиданное вторжение, — начал посетитель. — Но боюсь, что возникли обстоятельства, которые угрожают… угрожают…

— Быстрее, Ватсон!

Но я опоздал. Наш посетитель со стоном рухнул на ковер и потерял сознание. Схватив со стола бутылку бренди, я подбежал к нему и стал вливать целительный напиток сквозь стиснутые зубы в рот, а Холмс принялся развязывать шарф.

— Что вы можете сказать о нем, Ватсон? — спросил Холмс.

— У него сильное потрясение, — ответил я. — Судя по внешности, он преуспевающий и пользующийся уважением торговец. Когда он придет в себя, мы, несомненно, узнаем о нем подробней.

— Хм, я думаю, что мы можем позволить себе пойти несколько дальше, — задумчиво сказал мой друг. — Когда дворецкий из богатого дома опрометью мчится, невзирая на вьюгу, для того чтобы упасть без чувств на мой потертый ковер, мне хочется думать, что здесь кроется нечто более важное, нежели взлом кассы.

— Дорогой Холмс!

— Я готов держать пари на гинею, что под этим плащом ливрея. А! Разве я не говорил вам!

— Но даже теперь я не понимаю, как вы догадались об этом. И откуда вам известно, что он из богатого дома?

Холмс приподнял безвольно повисшие кисти рук посетителя.

— Вы видите, Ватсон, — подушечки обоих больших пальцев темные. Для человека, ведущего сидячий образ жизни, я знаю только одно занятие, которое приводит к появлению таких одинаковых пятен. Этот человек полирует серебро подушечками больших пальцев.

— Но ведь для этого обычно применяется замша, — запротестовал я.