Роскошь нечеловеческого общения

Анджей любил работать с русскими. Вообще, чем дольше он жил на Западе, тем больше его тянуло к представителям этой нации.

Как-то по радио он услышал передачу, в которой американец, коренной житель Нью-Йорка, с легкой обидой в голосе говорил о том, что русские с невероятной скоростью внедряются в американскую жизнь — мол, они выходят на уровень настоящего, полноценного среднего класса спустя какие-нибудь пять-шесть лет после того, как въехали в эту благословенную страну без гроша в кармане, без знания языка и без какой-либо профессии, в которой нуждалось бы это лучшее в мире, самое демократическое и самое высокоразвитое общество.

Коренной нью-йоркер говорил и о том, с какой легкостью занимают русские руководящие посты, как быстро внедряются в директораты компаний, как в считанные годы достигают того, на что средний американец тратит существенную часть жизни: учится в школе, затем в колледже, может быть, и в университете, а эти — упс! — приехали с чемоданом барахла, поболтались полгода-год на Брайтоне, глядишь — устроились на курсы, перебрались в более приличное место Бруклина, поближе к Манхэттену, и через пять лет — упс! — у них уже свои конторы, — упс! — свои клиники, — упс! — свои офисы на Манхэттене и домики в Нью-Джерси с видом на Гудзон.

А тут еще бум программирования, сетовал этот средний американец. Ведь они все, говорил он, раньше такси водили… Теперь же бывшие таксисты работают в приличных компаниях ведущими специалистами…

Зависть была слышна в его голосе, зависть и недовольство.

Анджей усмехался. Он знал русских значительно лучше, чем этот тупоголовый средний-американец-коренной-нью-йоркер, разоряющийся в студии местного радио.

Что он там говорил о таксистах? Анджей поморщился. Знал он этих таксистов. Не всех, конечно, но многих. Знал и то, что как минимум половина из них — люди с высшим образованием, а иные имеют и… — как это у них называется? — кандидатские степени. «Таксисты» быстро смекнули, что их знания есть куда приложить, и в одночасье окончили курсы, необходимые для движения вперед, благо в Америке этих курсов — что небоскребов в даунтауне. Но главное, конечно, — головы на плечах. Немудрено, что ученые ребята из России стали высокооплачиваемыми специалистами.

Уважал Анджей русских, а ведь сначала не любил. И на работу, было время, не брал.

Леша — первый, кого он взял в свой ресторан. Нелегал, конечно, но ведь если выбросить из Штатов всех нелегалов, жизнь в стране просто остановится. Взять этих «белых воротничков», они же не то что обед приготовить — гвоздя вбить не умеют. В буквальном смысле! Чуть что — вызывают мастера по телефону. А мастера откуда? По столярной и слесарной части — из Польши. Программисты из России. Повара — французы, русские, китайцы. Строители — опять-таки из Восточной Европы. Ну и, конечно, мохавки. Правда, их почти не осталось. Мохавки — индейское племя. Они весь Манхэттен построили, все эти хваленые билдинги…

Леша много чего рассказал Анджею за четыре года своей работы в ресторане. Анджей взял его посудомойкой, а потом оказалось, что Леша и сторожить не отказывается, и электрику знает, и плотничать может так, что нужда в вызове мастера сошла на нет, и компьютер в офисе Анджея наладил, когда там что-то произошло (Анджей так и не понял, что именно) и вместо привычной заставки «Windows» экран стало заливать густым синим тоном, испещренным белыми закорючками.

Леша говорил о том, что образование в России, возможно, самое лучшее и что образование на самом-то деле — это не набор большого количества фактов, не превращение собственной головы в живую энциклопедию, а некая система усвоения информации, и тот, кто этой системой правильно овладевает, на всю жизнь получает способность к быстрому обучению в любой области. Он рассказывал о России, о бандитах и женщинах, о милиции и автомобилях, о художниках, которые живут на чердаках и пишут картины, которые продаются здесь, в Америке, за десятки тысяч долларов, о том, как люди там корячатся до седьмого пота за мизерную зарплату и остаются веселыми, жизнерадостными и открытыми. Леша избегал только разговоров о войне — война в России шла уже много лет, в разных местах, с разной интенсивностью, но шла постоянно.

Анджей, имевший богатый американский опыт общения, а точнее, опыт ограничений этого общения, никогда не настаивал, не лез, как говорили русские, в душу симпатичному мужику. Не говорит о войне — значит, есть у него на то свои причины.

Возвращаться в Россию Леша не хотел категорически.