Ринальдово счастье

Ринальд был каменщик — так же, как его отец и дед. Его отец и мать уже давно умерли, и из его близких родных никого не оставалось в живых. Жил он на самом краю города в маленькой, жалкой лачуге, доставшейся ему после отца.

Ринальд был молодец собой: здоровый, сильный, высокого роста, с смуглым, красивым лицом и с густыми, темными, вьющимися волосами. Когда он был еще мальчиком, кумушки-соседки, бывало, смотря на него, говорили: «Счастливый будет сын… весь в мать!» Ринальду уже минуло 30 лет, но счастье еще не заглядывало в его полутемную, старую лачугу.

Была зима. Работы в городе для каменщиков стало мало. Весь день Ринальд проходил по городу, ища какой-нибудь работы, но напрасны оказались его поиски… Зимний день — короток. Сумерки уже сгущались над землей, когда Ринальд, усталый и голодный, печально поникнув головой, возвращался из своих странствований на окраину города, где ютится беднота. Снег густыми хлопьями валил с серого, заоболочавшего неба… «Дома у меня есть еще немного картофеля, кусок черствого хлеба и щепотка соли… Нужно только добыть дров!» — раздумывал Ринальд. Он свернул с дороги и вышел на берег реки, где за городом начинался темный, дремучий лес. Тут, на лесной опушке, он набрал охапку валежника и направился домой.

Придя в свою пустую, холодную лачугу, Ринальд тотчас же принялся разводить огонь на очаге. Но сырой валежник не скоро разгорелся: он долго только шипел и дымил.

Наконец, веселый огонек затрещал на очаге. Тогда Ринальд развесил над очагом свой мокрый плащ и шапку, а затем стал готовить себе обед. Он положил в котелок последние картофелины, налил в него воды и поставил вариться это незатейливое кушанье. А пока, — в ожидании обеда, — он присел на деревянный обрубок перед очагом и с грустью посмотрел на свою мрачную, закоптелую лачугу.

«Вот майся этак всю жизнь…» — со вздохом сказал он про себя, пододвигаясь к огню и потирая свои озябшие, плохо обутые ноги. «Еще хорошо, если перепадет работа, а если нет ее, — голодным насидишься… А ведь есть же на свете счастье, бывают же на свете счастливцы!.. Ох, Боже мой! Хоть бы неделю, хоть бы один денек пожить всласть, вволю, как живут иные добрые люди! А то жизнь пройдет, и ничего-то хорошего не увидишь, не узнаешь… Вот хоть бы теперь…»

В ту минуту кто-то тихо постучал в окно. Ринальд слегка вздрогнул и оглянулся. Ему было неприятно, что перервали его думы… Нехотя встал он и, наклонившись, посмотрел в свое низенькое, крохотное оконце. Там сквозь вечерний сумрак, из-за снежных хлопьев, крутившихся в воздухе, он с трудом разглядел какую-то сгорбленную старуху, в лохмотьях, опиравшуюся на клюку. Старуха, казалось, с любопытством заглядывала в оконце, щуря свои подслеповатые глаза.

— Пусти погреться, добрый человек! — чуть слышно прошамкала старуха, опять постучав в окно своею костлявою рукою.

— Иди! — сказал Ринальд и пошел отворять дверь. Старуха, едва волоча ноги, переступила через порог, отряхнула с себя снег и, подойдя к очагу, присела на другой деревянный обрубок, стоявший перед огнем. Она положила у ног свою походную клюку и, вся сгорбившись, ежась и дрожа, стала протягивать к огню свои посиневшие на холоде руки с костлявыми, крючковатыми пальцами.

— Не красны же твои палаты, да и сам-то ты, молодец, что-то не весел! — промолвила старуха, оглядывая закоптелые стены и низкий, черный потолок, затканный по углам паутиной.

— Не с чего мне, бабушка, быть веселым! — отозвался каменщик.

— Что ж, так, родимый? — вопросительно посмотрев на него и приподняв свои густые, седые брови, продолжала старуха. — Горе у тебя какое-нибудь? Кручина на сердце залегла, что ли?

— Не кручина… горя особенного нет… А так, живется плохо… бедность одолела! — проворчал Ринальд.

— Да сегодня-то у тебя хватит поесть? — спрашивала старуха, наклоняясь к огню.

— На сегодня-то есть!.. — печально проговорил Ринальд, также подсаживаясь к очагу и заглядывая в котелок.

— Ну, а «завтра» будет, — само добудет! — успокаивала его гостья.

— Работы нет, почти весь город исходил, ничего не нашел… — жаловался каменщик.

— Ну, что ж! Ужо еще поищешь… завтра, может статься, будешь счастливее!

— Счастливее! — с горькой усмешкой вскричал Ринальд. — Да если я завтра и найду работу, какое ж в том счастье? Наше каменщицкое дело такое, что от него не разжиреешь… Сколько ни работай, на нем не заработаешь больше, как на кусок хлеба. Работаешь, как будто только для того, чтобы добыть кусок хлеба, и съедаешь этот хлеб для того, чтобы быть в силах опять работать с утра до ночи… И так всю жизнь, — без радости, без веселья…

Собеседники замолчали. Старуха украдкой, долго и пытливо, посматривала на Ринальда, на его понуренную голову. И порой на мгновенье бледная, холодная улыбка, как негреющий луч зимнего солнца, мелькала на ее тонких, сухих губах.

— Обедом-то своим поделишься со мной? — немного погодя, спросила старуха.

— Отчего ж не поделиться, бабушка! Угощу тебя на славу… — с горькою улыбкой ответил Ринальд.