Ревность

Annotation

«Лимбус Пресс» продолжает издание книг неподражаемой Катрин Милле — писательницы, арт-критика, главного редактора влиятельного парижского журнала «Ар-Пресс». После скандально знаменитого романа «Сексуальная жизнь Катрин М.» — бесспорного мирового бестселлера — и работы на грани искусствоведения и психоанализа «Дали и я», выходит вторая автобиографическая книга, «Ревность».

«Ревность» — это пристальный и предельно откровенный анализ психологического и физиологического состояния Катрин М., неожиданно обнаружившей измену мужа. Книга погружает нас в самые интимные переживания героини, хитросплетения ее мыслей, чувств и желаний. На своем выстраданном опыте автор показывает, как должна, или скорее не должна, вести себя женщина в подобной ситуации.

Катрин Милле

Резюме

Грезы

Спрятанный конверт

Сараево. Клуж. Тимисоара

Исчезнувшая К

Побуждение

Синяя комната

В дверном проеме

На пляже

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

Катрин Милле

Ревность

День страдания: «Окно, выходящее на участок, принадлежащий соседу, которое можно открыть, если оно снабжено фрамугой».

Ле Робер. Исторический словарь французского языка

Резюме

Если не верить в предопределение свыше, то нужно заметить, что обстоятельства любой встречи, которую мы по легковерию приписываем случаю, на самом деле являются следствием бесконечной череды решений, принимаемых нами на каждом перекрестке жизни, вот они-то тайно и направляют нас. Значит, сами мы не только не ищем, но и подсознательно не ждем этих встреч, даже самых важных. Каждый из нас действует, скорее, как художник или писатель, который строит свое произведение на многообразии выбора; отдельное слово или жест не обязательно определяют последующее слово или жест, напротив, они ставят автора перед новым выбором. Живописец, нанесший мазок красной краской, волен приглушить этот цвет, наложив на него фиолетовый мазок; он волен в своем выборе и может заставить красный цвет пульсировать, затенив его мазком зеленого. В итоге напрасно будет он пытаться приступать к процессу творчества, имея в голове какой-то законченный образ картины; многообразие заранее не продуманных, но впоследствии принятых им решений приведет его к совершенно иному результату. Таким образом, мы строим свою жизнь путем последовательных действий, которые осуществляем гораздо более осознанно, чем готовы это допустить — ведь открыто взять на себя такую ответственность было бы непосильной ношей, — но, тем не менее, это выводит нас на путь тех, с кем, сами того не ведая, мы уже так давно обречены встретиться.

Каким же образом Жак впервые возник в поле моего зрения? Я не смогу этого сказать. Впрочем, должна заявить, что сначала я прослушала его голос, искаженный эхом магнитофонной пленки (речь идет о записи…) и телефоном (по которому мне дали послушать эту запись), и он завладел моими чувствами. И напротив, память не сохранила образа, который ознаменовал бы его появление в моей жизни. Это удивительно, ведь я обладаю прекрасной зрительной памятью, но полностью лишена музыкального слуха. Возможно, именно потому, что ухо у меня плохо натренировано, я запомнила тот редкий случай, когда оно проявило восприимчивость; ведь мой взгляд так прикован к многочисленным деталям и так легко их фиксирует, иногда, как мне кажется, даже не различая их, что мне случается сравнивать себя с безумцами, теряющими рассудок из-за неспособности распознать, упорядочить и управлять визуальными сигналами, долетающими из внешнего мира. Поэтому первый образ, связанный с Жаком, это гештальт ^[1], это его присутствие как темная, плотная масса, неотделимая от более светлого, белого, скорее даже кремоватого пространства, лишенного глубины — это я отчетливо помню — из-за доски, прибитой к стене, которая служила одновременно и рабочей поверхностью и дверью, ведущей в офисы.