Решальщики. Движуха

Солнечный свет проникал с улицы сквозь плохо вымытые окна.

Внизу стояли автомобили, прогуливался охранник и горела свеча в стеклянном колпаке. Огонек свечи казался желтым лепестком на асфальте.

Где-то Петрухин читал, что пламя свечи символически обозначает душу покойного. Трудно сказать определенно — была ли у господина Образцова, более известного по прозвищу Людоед, душа? Но жизнь, определенно, имелась. И вот ее-то у него и отобрали. Жестоко отобрали, умело, профессионально…

По правде сказать, Дмитрию нисколечко было не жаль ни души, ни жизни Людоеда. Сей персонаж с нелицеприятной кликухой был ему вообще не шибко интересен. Но вот стрелок, который оборвал далеко не образцовую жизнь господина Образцова, напротив, занимал безмерно.

Дмитрий встал возле окна, взялся за шпингалет со следами порошка для дактилоскопии, распахнул створку. В пыльный чердачный воздух добавились запахи бензина и нагретого асфальта, ворвались приглушенные расстоянием звуки улицы. Петрухин высунулся, посмотрел вниз, «поднял к плечу» воображаемый карабин и «прицелился» в свечу.

— Пошли, что ли? — спросил Костя.

Петрухин молча кивнул, и они стали спускаться вниз.

Туда, где на дне уличного каньона трепетала свеча и алели розы…

Санкт-Петербург, 2011 г., 16 августа, вт.

Без государственных на сей раз переворотов, диктатур, катастроф и прочих историко-ассоциативных потрясений догуливал свои деньки обычно нескучный месяц термидор.[1] Вместе с ним потихонечку готовилось паковать чемоданы скупое на солнечные улыбки балтийское лето. Всё правильно, пора. Как говорят в народе: «первый Спас — первые проводы лета». А первый, он же — Медовый Спас имел место быть аккурат в минувшее воскресенье…

Купцов не любил этого переходного времени года, которое неизменно вызывало в нем одну реакцию — уныние. Почему? Кто знает, кто знает… Положим, для детского возраста подобная реакция еще как-то объяснима — здесь налицо предчувствие надвигающейся учебной каторги. Но ведь и позжее, выросши из детсадовых штанишек и остригши вьюношеские патлы, Леонид все равно продолжал относиться к августу со внутренним предубеждением. На глазах жухнущая, а всего неделю-другую назад еще полная изумрудной жизни природа нагоняла на Купцова тоску. И чем длиннее становились тени мало-помалу укорачивающихся дней, тем ощутимее становилась она, купцовская тоска. Достигая своего апогея примерно к середине сентября, после чего, с наступлением золотой осени, резко шла на спад. То бишь, когда у всех нормальных людей как раз и начинался сезонный сплин, внутри у Леонида, напротив, устаканивалось и успокаивалось. Вот такая была у него индивидуальная фишка, она же — особенность. Ну да всяк по-своему с ума сходит…