Рай для белого человека

– Ура! Я лечу в Солсбери! Волшебное слово! Солсбери! Для меня это как «Крекс, пекс, фекс!» для Буратино. Это исполнение самой заветной, потаенной мечты. Я лечу в рай для белого человека. И ничего, что бортпроводница по радио сказала «Салишбури», оно и понятно, ведь летим-то мы из Мапуту, столицы Мозамбика, где делали пересадку, а тут все изъясняются по-португальски. Так даже лучше, так загадочнее, так уж совсем по-иностранному, мы ведь за границей. За границей, но не за гранью добра и зла. Мы летим в сказку. Она наконец-то стала былью. Ведь я мечтала об этом с раннего детства.

В детстве я не любила читать, но очень любила карикатуры. Их в нашей прессе было навалом, особенно политических. Я в политике разбиралась как свинья в апельсинах, но карикатуры мне нравились тем, что там все было утрированным. Посмотришь – и сразу поймешь: вот это хороший человек, а это – гад. Когда мне было лет пять, у нас в газетах часто печатали карикатуры по поводу бесчинств колонизаторов в Африке. На картинке обычно изображали мерзкого мужичонку в трусах (слова «шорты» тогда в русском языке не было), гольфах, пробковом шлеме и с хлыстом в руке. Мужичонка угрожал хлыстом очень симпатичному африканцу, этакому повзрослевшему Максимке. Максимка стоял на коленях и защищал лицо от хлыста мерзкого мужичонки. Я думаю, что ничего объяснять о нашем отношении к колонизаторам не надо, все понятно даже пятилетнему ребенку. Африканец – жертва происков мерзкого белого человека.

Но почему же мне, пятилетней дурочке, еще тогда страшно захотелось попасть в эту страну? Защищать африканца? Ни боже мой! Меня волновал дядька с хлыстом. Мне было интересно узнать, где же это можно так запросто разгуливать по улицам с хлыстом и насаждать свою волю. Вслух, разумеется, этот свой интерес я не озвучивала. Дура дурой, а тут ума хватило. Тем более, что в СССР как раз прошел Всемирный Фестиваль молодежи, и все братались прямо на улицах с африканцами, азиатами, латиноамериканцами, а уж пресса просто пузырилась восторженными эпитетами в адрес развивающихся народов. А мне вот, неразумной, подавай в друзья белого дядьку с хлыстом. Я в том нежном возрасте еще не читала Киплинга, ничего не знала о его призыве терпеливо нести «бремя белых», но что-то мне подсказывало, что в реальной жизни все не так просто, как на карикатуре в газете «Правда».

Потом в школе и университете на комсомольских собраниях и на уроках истории я сама бодро клеймила позором деятельность империалистов в Африке и в частности антинародный режим Яна Смита в Родезии, прославившийся геноцидом и апартеидом. Слова-то какие! Их все твердили, а смысл мало кто понимал. Знали только, что произносить их надо с негодованием. А я понимала, потому что со второго класса учила английский язык. Учила старательно, тайно надеясь, что придет время, и я поеду в эту сказочную страну, где белые дядьки с волосатыми ногами ходят в коротких штанах, пробковых шлемах и с хлыстом. К тому времени, как я начала овладевать английским языком, я уже прочитала «Копи царя Соломона» и знала, что африканцы не столь милы и безобидны, как было нарисовано на наших карикатурах. Знала, что белому человеку надо быть большим авантюристом, чтобы сунуться в недра африканской жизни, и понимала, что без огнестрельного оружия там делать просто нечего. Без огнестрельного оружия тебя там вульгарно съедят. А тут дяденька просто с хлыстом, как укротитель в цирке. Да он храбрец! Рисковый малый! Я таких уважаю.

Как я потом узнала, Ян Смит, которого у нас на карикатурах изображали мерзким уродом с хлыстом, на самом деле был летчиком, служил в британских ВВС, во время войны отважно сражался против фашистской Германии, неоднократно был сбит, лечился от полученных ран, а однажды даже попал к партизанам. Короче – герой, а не мучитель людей. И не просто герой, а личность. Ведь он, став премьер министром Родезии взял и объявил Соединенному королевству, что Родезия больше не желает быть его колонией, и по сему провозглашает себя независимым государством. Кроме барона Мюнхаузена, никто и никогда Британии подобных заявлений не делал. И такого человека изображать чуть ли не людоедом? Тут что-то не так.