Рассудку вопреки (вариант первых глав романа 'Мы идём в Индию')

Вечереет… Окончив работу в типографии, я, размышляя, медленно иду по длинным курганским улицам. Томит лёгкая усталость и ощущение близкой весны, хотя на дворе всего лишь февраль. Но я весну вижу издалека.

Итак, безоговорочно решено — поселяюсь в Кургане надолго!

Мне нравятся курганские жители, и, в конце концов, я, несомненно, полюблю весь город. А почему бы и не полюбить? Город довольно обширный, имеет две типографии, есть общественная библиотека, учёные люди. Я посоветуюсь с ними, сдам экзамен экстерном и уеду учиться в Томский университет.

А все эти Индии… Хватит мне Индий! Что за мальчишество! Все мои спутники по странствованиям в Индию давно остепенились и покинули Курган. При мне осталась только лошадь Нубия. Кому нужна эта лошадь? Я выводил её на базар два раза. К ней не только не приценивались, но всем казалось смешным, что продают такую дохлятину. А ведь у неё почти человеческие глаза и необычайно плавная походка. Зарабатываю я мало. Хватает только мне «на хлеба» у извозчика Марцинкевича, на посылку домой и на кое-какую одежду. Кормить Нубию нечем. И я отдал её водовозу, разумеется, на время. Теперь многие жители пьют воду, к которой и я, и мои индийские походы имеют некоторое отношение. Как мне было не остаться в Кургане?! Нет, я остаюсь в Кургане.

Подхожу к дому извозчика, где я живу «на хлебах». Марцинкевич, весёлый, румяный, с седыми подусниками, вдов и сам убирает дом, готовит обеды и превосходно печёт белый хлеб. Бывший солдат «японской кампании», он зиму и лето спит на кухонной печи без подстилок и одеяла.

За кухней — крохотная проходная комнатка. Ее занимают его племянницы, рослые, здоровые девицы. Хлеб за столом они кусают нежно, но когда дело доходит до мяса, скулы у них розовеют и волосы на висках курчавятся. Когда рано утром я иду на работу через их комнатку, две пары влажных глаз встречают и провожают меня внимательным взглядом. У подушки с ситцевой наволочкой я замечав кончик коленкоровой рубашки. «Смотри, козявки какие!» — думаю я про себя. Какие там козявки! Младшая, Зося, длинна, тонка, крепка и похожа на описание тех цепких лиан, которые торчат на каждой странице поглощаемых мною приключенческих романов.

Со двора слышен грохот тяжёлой пролетки. Марцинкевичу пора выезжать на ночную работу к железнодорожной станции. Я не тороплюсь к нему. Кажется, извозчик не прочь выдать за меня одну из своих племянниц? Он приблизительно рассуждает так: «Парень он, похоже, неверующий. Но лучше неверующий, чем схизматик. От неверующего до верующего ближе, чем от схизматика до католика. Вдобавок не пьёт, не курит, грамотный». Извозчик кое-что накопил и кочет открыть мелочную торговлю: годы не те, чтобы безболезненно сидеть долгие ночи на козлах. Сам он малограмотный и боится, что оттого в расходах его произойдет путаница.

Марцинкевич — переселенец из Польши. Один из его племянников работает вместе со мной печатником. Он-то и предложил мне стол и комнату. Я вспомнил опрятность павлодарской владелицы типографии пани Марины, которую позже я встречал в Екатеринбурге, и поселился у Марцинкевича. У них действительно во всём чувствовалась опрятность. Но боже мой, как танцевали, громко пели и ссорились все его пять племянников и племянниц! А теперь вдобавок ещё женись! Мне совершенно незачем жениться, хотя младшая из племянниц, Зося, нравится мне. Не хочется мне заниматься мелочной торговлей. Но я вежлив, молод, застенчив и, право, не знаю, как я отвечу извозчику, если он вдруг предложит мне 3ocинy руку и сердце.

Вот почему, прислонившись к воротам, я насильно любуюсь курганской улицей. И в конце концов, чем она не хороша? Даже на ощупь очень приятны эти дома из толстых брёвен. А как тепло в них зимой и прохладно летом! А как приятно покачиваются и поскрипывают под твоей ногой деревянные тротуары!

Приближается стройный худенький почтальон. Ещё издали он сообщает мне тоненьким голоском: «А вам, господин Иванов, письмо!» Превосходно! Меня не обременяют письмами. Я поджидаю почтальона. Какие у него тоскливые больные глаза! Я уважаю эту болезнь: она называется любовью. Два раза в год почтальон сватается за Стефу, старшую племянницу извозчика. Марцинкевичу он не нужен, и извозчик грубо отказывает.

Я протянул было руку почтальону, но он вдруг встревоженно поворачивается. По нашей стороне улицы бешено мчится пара соловых. Экипаж принадлежит известному пьянице и поклоннику церковного хорового пения купцу Смолину. Говорят, Смолин предлагал регенту хоре пригласить в хор Зосю и Стефу. Мне-то какое дело?! И какое мне дело до того, что навстречу соловым, сильно выбрасывая длинные ноги, в воротах показывается вороной конь извозчика! Грузных саней ещё не видно, не видно и самого извозчика на козлах. Тем временем экипаж купца приближается.