Расплата

Сигнал к поискам нового жилища всегда давал Дзержинецкий. Не было еще случая, чтобы он прожил на квартире хотя бы полгода. Прожив какой-нибудь месяц в «комнате для одинокого с общим коридором, самоваром и услугами», он замечал сначала основной недостаток, затем обращал внимание на другой, третий и принимался так докучать Ласкавичу, так досаждать ему, что последний ставил вопрос ребром и пускался в странствия от одного дома к другому в поисках новой квартиры. Однако на Смольной улице дело обстояло совершенно иначе. Они уже девять месяцев снимали комнату у пани Мундарт. Дзержинецкого часто доводили до белого каления электрический звонок, пронзительно звеневший за стеной над самым его изголовьем, чудовищное, единственное в своем роде шипение самовара, жесткая вода для умывания лица, плохая уборка комнаты, образина с челкой, которая приносила самовар, и т. д., а меж тем Ласкавич и не помышлял о перемене пенатов. Дзержинецкий долго не мог понять, в чем кроется причина такого упрямства и такой косности. Только очень тщательное и систематическое наблюдение навело его на правильный след. С некоторых пор Ласкавич прилагал все усилия к тому, чтобы его сожитель часов в десять вечера не бывал дома; сам же он в это время обязательно торчал в комнате. Находился ли он в пивнушке, у семейных товарищей за карточной игрой, на прогулке, или же в театре, около десяти часов он непременно удирал и во весь дух мчался на Смольную. Дзержинецкий неоднократно ходил следом за ним, силясь разгадать эту загадку, но все было тщетно. Ласкавич быстро перебегал через двор, устремлялся по лестнице вверх и потом сидел дома в потемках. Дзержинецкий прямо сгорал от любопытства. Однажды в воскресенье он вышел от Черского вслед за Ласкавичем, проскользнул за ним в прихожую и, как только закрылась дверь их комнаты, быстро отпер своим ключом английский замок и тоже прошмыгнул туда. Ему показалось, что Ласкавич соскочил откуда-то сверху на пол.

— Что это ты, Ласек, сидишь в темноте? — спросил он, зажигая лампу, и быстрым взглядом окидывая комнату.

— Сиди и ты впотьмах, если тебе нравится.

— Может быть, ты вызываешь дух короля Джона или, превратившись в астральное тело, взлетаешь на воздух? Уж не помешал ли я тебе?

Ласкавич с безразличным видом стал насвистывать и процедил сквозь зубы одно такое словечко, которое было бы весьма нелестным, если бы относилось к сожителю. Последний, однако, нимало не смутился и с тех пор стал просиживать все вечера дома, как будто около десяти часов вечера у него были там неотложные дела. Ласкавич в это время тоже никуда не отлучался. От досады он свистел и расхаживал по комнате с видом голодного тигра.

Квартира пани Мундарт, где эти два холостяка (Ласкавич — чиновник управления Венской железной дороги, а Дзержинецкий — конторы по страхованию жизни) снимали большую комнату, состояла еще из нескольких комнат поменьше. Одна из них соединялась с комнатой жильцов дверью, заставленной шкафом, который не доходил до самого верха двери; у холостяков под этой дверью стоял письменный столик. Лучшим украшением их комнаты служил красовавшийся рядом со столиком на деревянной подставке гипсовый бюст не то Архимеда, не то Алкивиада, не то кого-то другого из великих людей древнего мира. По другую сторону столика, у печки, стояла кровать. Между окнами приткнулась прелестная кушетка, из которой торчали спиральные пружины. Дальше располагались шкаф и кровать Дзержинецкого, которого для краткости звали Дзержей, или «Меланхоликом».

Оба жильца долгое время упорно сидели дома. Наконец, в один прекрасный вечер тайна совершенно неожиданно открылась. Панна Зофья, младшая дочь пани Мундарт, учительница, бегавшая целыми днями и вечерами по урокам, явилась как-то домой в девять часов, напилась чаю и, напевая по обыкновению вполголоса в той самой комнате, дверь которой была загорожена шкафом, стала раздеваться, собираясь лечь спать. Ласкавич посмотрел на Дзержинецкого взглядом голодного, израненного и рассвирепевшего тигра, с минуту поколебался, а затем, приняв, очевидно, смелое решение, быстро вскочил на стул, а оттуда на письменный столик. Дзержа, сидя в кресле около своей кровати, прищурил левый глаз и не без изумления стал наблюдать за действиями своего сожителя. Ласкавич осторожно, но сильно нажал на обе створки двери, которая открывалась в спальню панны Зофьи, и приник к образовавшейся наверху довольно широкой щели.

— Можно ли и мне, смертному, заглянуть?.. — прошептал Дзержинецкий с некоторым волнением.

Ласкавич ничего не ответил, но сделал рукой весьма выразительный жест. За дверью раздался глухой стук брошенных на пол ботинок, явственно донеслось шуршание развязываемых тугих узлов тесемок и шелест одежд. Ласкавич так прижался к загороженной двери, что стал похож на барельеф, оправленный в деревянную раму. Барышня, очевидно, читала в постели, так как он только часов в одиннадцать слез со стола. Подбежав на цыпочках тут же к Дзержинецкому, Ласкавич самым категорическим образом заявил: