Рассказы у костра

Вечерами после непревзойденного охотничьего чая, устроившись поудобнее, слушали мы увлекательные истории старого лесничего Николая Васильевича Бирюкова, который сорок лет назад начал свою лесную жизнь в Ольшанском урочище.

Подперев голову ладонью, завороженно уставившись в бушующую гриву огня, Бирюков негромко рассказывал:

— В ту пору я особенно рьяно занимался охотой. Места для меня были новые, не изученные, и я целыми днями пропадал в лесосеках. И вот однажды попал я на маленькую полянку с нескошенной травой и перепутанной малиновой порослью. Поперек поляны развалилась вывороченная с корнем ольха. Дни стояли знойные; потный, усталый опустился я на дерево, кинул чесучовый пиджачишко на сук, и в тот же миг, шагах в пятнадцати от меня, из-под ствола вырвалась глухарка с тревожным, гортанным квохтаньем.

Бирюков воткнул сигарету в мундштук и прикурил от уголька.

— Я подружился с этой глухаркой! Не смейтесь, именно подружился! Глухарки обычно устраивают гнезда на просторных местах, с таким расчетом, чтобы в случае опасности можно было мгновенно улететь или быстро увести нелетных цыплят. Подойдя к месту взлета, я увидел копку с пятью яйцами. Ничем не прикрытые, они отчетливо выделялись на темном фоне зелени и для хищников представляли заманчивую приманку. Я наломал веток, положил их поперек ствола так, чтобы образовался над гнездом защитный козырек. Окончив маскировку, ушел с поляны и спрятался за дерево в кусту. Мне очень хотелось узнать, как глухарка отнесется к козырьку над гнездом. Прошло немало времени, прежде чем она вернулась. Я, как на глухарином току, когда мошник перестает петь, застыл на месте. Птица осторожно огляделась, пробежала вдоль дерева, чего-то испугавшись, стремительно сорвалась, сделала круг и решительно спустилась рядом с гнездом. Недоверчиво оглядев появившиеся над гнездом ветви, она потянулась клювом к ним, но не тронула, а вскочила на дерево, прошлась по нему и, очевидно не найдя ничего подозрительного, спрыгнула в траву и матерински ласково полезла в гнездо.

Материнские тревожные хлопоты глухуши очень растрогали меня. Я неслышно выбрался из куста и, стараясь не шуметь, отправился домой. На другой день я снова пришел на поляну, поправил ветки над гнездом, прибавил к ним новые и, как вчера, спрятался в кусту. Глухарка через несколько минут опустилась на середину поляны, вытянула шею, огляделась и юрко побежала, раздвигая траву, к гнезду, совершенно не обращая внимания на свисающие с дерева ветви. Так каждый полдень я приходил к ней и поправлял над гнездом козырек. На шестой день она не сразу, как это было раньше, слетела с гнезда, а только после того, как я закурил и щелкнул портсигаром. Сделав несколько кругов, она вдруг решительно опустилась в конце поляны, уставилась на меня, квохнула, словно спрашивая: «Не тронешь?»

Повертев головой, пригибаясь и прячась в траве, она побежала к гнезду. Я сидел не шелохнувшись, замерев с потухшей папиросой между пальцев. С этого дня и установилась наша дружба.

С каждым днем я подсаживался все ближе и ближе к гнезду и однажды уселся буквально в трех шагах от него. Она настолько уже привыкла ко мне, что даже не взлетела, только сторожко повернула ко мне голову и подалась назад, в глубь гнезда.

Бирюков подбросил в костер сушняку и, откашлявшись от дыма, произнес:

— Случай с глухаркой убедил меня в том, что дичь можно приручить! Да, да, не хмыкайте, слушайте дальше! Наша дружба окрепла. Я уже смело садился рядом с гнездом, а глухуша спокойно продолжала сидеть на яйцах, как мне казалось, радуясь моему приходу. Доверчивость дикой, сторожкой птицы к человеку была необычайно трогательна. Я испытывал к ней невыразимую нежность. И так к ней привязался, что не мог ни одного дня пропустить, чтобы не побывать у нее, молча не порадоваться ее доверчивости ко мне. Я даже забросил занятия с Ледой. У меня воспитывалась девятимесячная собака — английский сеттер, очень преданная, понятливая сучка. Уходя к глухарке, я оставлял ее дома. Она скулила, бросалась от окна к окну, жалобно взвизгивала, но я запирал ее на замок.

Как-то придя в полдень, я застал свою глухушу в необыкновенном виде: она раздулась, расширилась, распустила крылья и встретила меня воинственно вытянутой шеей, с готовым к бою, приоткрытым клювом — под ее крыльями что-то шевелилось и попискивало. В эту ночь глухарка стала матерью пяти глухарят. Чтобы не беспокоить ее взглядом, я отвел в сторону глаза, сделал вид, что не заметил никаких перемен, и, как всегда, словно ничего не произошло, уселся рядом на дерево.

Занятая материнскими хлопотами птица начала по-куриному охорашивать перья и удобнее устраивать под крыльями глухарят.