Рассказы прошлого лета

В доме Легошиных помирает бабка Олимпиада, старуха восьмидесяти трех лет. И в доме с утра непокойно, тихо-суетливо, тревожно; то и дело прибегают родственники, соседи; приехал темно-бежевый сутулый фургон неотложки с облинялыми красными крестами и теперь стоит напротив дома, накренясь, увязнув посреди намыленной весенней дороги.

А внука Олимпиады, девятилетнего Шурку, мать выгнала со двора — чтоб не мельтешился, чтоб в дом не заглядывал. Не надо ему знать, как помирают люди, не надо видеть, как, хрипя, колотится бабка на постели, среди желтых, в комок сбившихся простынь.

Шурка неохотно побрел на улицу. Ему и жутко было, и непонятно весело, и очень хотелось поглядеть, пусть даже через окошко, как все кончится. Взрослые небось сами смотрят, а другим не дают.

День же стоял тихий, душистый, и жидкое солнце хорошо пригревало, и было много блеску, веселой солнечной ряби — в лужах на дороге, в пузырчатых взбаламученных ручьях, даже в горбатеньких сугробиках, неслышно тающих по канавам. И еще воробьи трещали, как оглашенные, дрались, трепали друг дружку за хвосты — отбивали себе жилье в скворешнях. И еще с обломанных веток тополей, с черных березовых веток падали капли вешнего сока, копились и падали, вспыхивая от солнечного света, блестя, играя, — будто кто смеялся сквозь слезы.

Шурка стукнулся к соседу, однокласснику Вене Забелкину, и когда тот вышел на крыльцо, сказал:

— Ну, чего дома сидеть. Айда за пестышками.

— Померла? — спросил Веня.

— Не, — сказал Шурка. — Не может. Тяжело кончается. А мне дома сидеть неохота, чего мне сидеть, как пень… Айда за пестышками!

Веня Забелкин был весь плотный, квадратный, и толстые щеки лежали у него на плечах. Он был тяжелый на подъем, и в другое время не уговорить бы его идти за пестышками. Но сегодня у Шурки помирала бабка, и оттого сам Шурка стал как будто необыкновенный, особенный, и Веня смотрел на него с уважением.

— Пошли, — сказал он. — Только Татьяну возьмем с Валюхой. Не могу я их дома оставлять. То со спичками балуют, то телевизор сломают. А отец на меня думает по дурости.

Веня крикнул сестре Татьяне, чтоб одела младшего братишку, чтоб сама оделась как следует, — и вскоре они вчетвером уже шли — разъезжались ногами по хлябкой дороге — к березовой роще, к лугам, где на теплых речных обрывах, как знал Шурка, росли пестышки.

Веня взял с собою отцовскую полевую сумку, просторную сумку из черной кирзы. В нее много чего могло поместиться. Сестра Татьяна ничего не взяла; она знала, что скоро придется нести на руках младшего братишку. Ей и этой ноши хватит. Вообще Татьяна была невезучая. Веня родился у Забелкиных толстый и квадратный, а Татьяна, родившаяся годом спустя, вдруг получилась длинная, худая, похожая на зонтик. А следующий ребеночек, брат Валюха, снова родился квадратный и толстый, будто нарочно, и в три года сделался совсем неподъемным — просто руки отваливались, когда Татьяна его таскала.

Сейчас Валюха шел позади, торопился, спотыкаясь и чуть не падая, протягивал руки к Татьяне и ревел.

— Не ори, — говорила Татьяна. — Ишь, какую громкую музыку завел. Скоро придем, будем пестышки собирать, вкусные пестышки…

— Их, наверно, еще нету, — сказал Веня. — Зря идем. За семь верст киселя хлебать.

— Есть, — отозвался Шурка. — Должны быть. «Первая новинка — водичка с дерьмом, вторая новинка — пестышки…» Бабкина поговорка. Бабка всегда так говорила. Мы с ней год тому обратно ходили, по целой корзине принесли.

— А чего это — пестышки? — спросил Валюха, на минуту прекратив свой одинаковый рев.

— Это хвощ, — ответил Веня.

— Травка такая, — сказала Татьяна. — Вкусная толстенькая травка, будто зеленые пальчики.

— «Травка!» — сопя, передразнил Веня. — Возьми его на руки, пусть не орет. Это не травка. В доисторическое время это были деревья. Выше трубы заводской. От них каменный уголь произошел, понятно?

— Валечка, иди, иди ножками, — сказала Татьяна, не обернувшись. — Не слушай его. Сейчас придем, будем эту травку собирать.

— Если хочешь знать, в каменном угле отпечатки даже есть, — упрямо сказал Веня и топнул, чавкнул ногой по грязи. — Дурища! Листья отпечатались и ветки. И еще доисторические звери в том лесу ходили, ящеры всякие. Ростом — с подъемный кран. И птицы летали зубастые…

— Заче-е-ем? — вдруг тоненько произнес Валюха и замолчал, будто подавился. А когда все к нему обернулись, то увидели выпуклые от ужаса, налитые слезами Валюхины глаза. Валюха медленно садился на землю, — плохо ему стало от непонятных слов, боязно, не хотел он знать про ящеров и зубастых птиц… — Не буду!! — закричал Валюха отчаянно.

Татьяна подошла к нему молча, схватила под мышки и начала поднимать — вся согнулась и даже ногами задрожала, на спине, под тонким пальтишком, показался хребет. А обмякший Валюха ждал, пока его поднимут, ехал вверх с надутым серьезным лицом.

— Добился? — горько сказала сестра Вене, когда младший братишка укрепился на ее плече, Потаскал бы сам такого ящера!