Рассказы

В жаркий вторник августа 1974 года с одним стариком из Парижа случилось то, чего прежде никогда не случалось: утром он проснулся, но не поднялся с кровати. Не смог. Его звали Лорен Мотье, и он уже чувствовал себя нехорошо десять дней, и еще семь — совсем паршиво. Руки и ноги казались тонкими и слабыми, а грудь словно заполнил застывший цемент. Он знал, что происходит. Он занимался починкой мебели, и стал наконец тем, что к нему приносили клиенты: проеденным старьем, ослабшим и безнадежно прогнившим. Его подвело не что-то одно. Сразу все. Ничего не поделать. Неминуемо. Так что он терпеливо лежал, тяжело дышал и ждал домохозяйку.

Она пришла в десять часов и не очень удивилась. Ее клиенты были в основном пожилыми, они регулярно приходили и уходили. Она позвонила врачу и, во время разговора, очевидно, на вопрос о возрасте, Мотье услышал, как она сказала «Девяносто», голосом, в котором сквозило и смирение, и при этом удовлетворение, в нем было все, словно одно слово было целой книгой. Он вспомнил, как стоял в мастерской, вдыхая запах опилок, клея и лака, глядя на какой-нибудь несчастный разваливающийся комод и бормоча: «Ну что, посмотрим», хотя на самом деле уже думал, как бы от него избавиться.

Вызов назначили на попозже, но затем, словно чтобы подтвердить невысказанный диагноз, домохозяйка попросила у Мотье адресную книжку, чтобы позвонить ближайшим родственникам. У Мотье была книжка, но не было близких родственников, не считая единственной дочери Жозефины, но все равно большая часть книжки была посвящена именно ей, потому что она часто переезжала. Страница за страницей — перечеркнутые почтовые ящики и длинные необычные иностранные телефонные номера. Домохозяйка набрала последний и услышала завывание и эхо огромных расстояний, а потом английскую речь, язык, который она не понимала, так что повесила трубку. Мотье заметил, как она на миг заколебалась, но потом, словно чтобы окончательно утвердить диагноз, ушла искать школьного учителя на пенсии, жившего двумя этажами ниже, доброго старика, которого Мотье считал про себя кретином, но в конце концов, разве нужен профессиональный лингвист, чтобы перевести ton père va mourir в «ваш папа умирает»?

Домохозяйка вернулась с учителем, оба красные от подъема по лестнице, и он снова набрал тот же длинный номер и попросил к телефону Жозефину Мотье.

— Нет, она Ричер, идиот, — хотел прорычать Мотье, но вместо того получилась хриплая туберкулезная мольба. — Ее фамилия при замужестве — Ричер. Там не поймут, кто такая Жозефина Мотье.

Учитель извинился, исправился и попросил Жозефину Ричер. Послушал немного, потом прикрыл трубку ладонью, посмотрел на Мотье и спросил:

— Как зовут ее мужа? Вашего тестя?

— Стэн, — ответил Мотье. — Не Стэнли. Просто Стэн. Так написано и на свидетельстве о рождении. Я видел. Он капитан Стэн Ричер, Корпус морской пехоты США

Учитель передал эту информацию и снова прислушался. Потом повесил трубку. Повернулся и сказал:

— Они только что уехали. Всего пару дней назад. Вся семья. Капитана Ричера куда-то перевели.

Учитель на пенсии из Парижа разговаривал с дежурным лейтенантом военно-морской базы на Гуаме в Тихом океане, куда Стэна Ричера прикомандировали на три месяца офицером связи Корпуса морской пехоты. Но это приятное назначение подошло к концу и его направили в Окинаву. Семья последовала за ним через три дня, пассажирским самолетом через Манилу — жена Жозефина и два сына, пятнадцатилетний Джо и тринадцатилетний Джек. Жозефина Ричер была умной, живой, энергичной женщиной, в свои сорок четыре все еще живо интересовалась миром и была рада, что ей выпало столько повидать, несмотря на непрерывные переезды и бедное жилье. Джо Ричер в пятнадцать уже был почти со взрослого ростом, под два метра и под сто кило, гигант по сравнению с матерью, но все еще тихий и прилежный в учебе, скорее Кларк Кент, чем Супермен. Джек Ричер в тринадцать выглядел как набросок на салфетке чего-то большего и амбициозного, его огромная костлявая фигура казалась скорее лесами вокруг основной стройки. Еще сантиметров десять и килограмм тридцать довершили бы дело, но их недолго оставалось ждать. У него были большие руки и внимательные глаза. Он был тихим, как и брат, но далеко не прилежным. В отличие от брата его всегда звали только по фамилии. Никто не знал, почему, но семья их была Стэн и Джози, Джо и Ричер, и так было всегда.