Рассказы

Наум Ципис

Рассказы

Хлеб

У меня была красивая морская раковина. Не знаю, как она попала в нашу семью, но помню ее с детства. Это сейчас появились в домах кораллы и раковины, маски и статуэтки, всякие экзотические сушеные крокодильчики. А в то время такая раковина была редкостью. Моя мама терпела в доме только необходимые вещи (дом-то был четырнадцать квадратных метров),--но раковину не выбросила. Нежно окрашенная в розовато-желтые тона, покрытая короткими пурпурными шипами, была она действительно красивой. Поднесенная к уху, шумела мощно и таинственно. Маняще... Когда я хотел увидеть "морской" сон, я слушал ее шум на ночь.

Такой раковины на Замостье ни у кого не было. На нее-то и нацелился Петька, о необычайных способностях которого я тогда ничего не знал.

Завел меня "на слабо" Юрка. Он сказал, что Петька может за три секунды выучить наизусть страницу любого текста и тут же прочесть его вслух. Я не поверил и завелся. И когда Юрка сообщил условия: проигрыш -- раковина,-- я, ни на секунду не задумываясь, согласился. Ведь то, что говорилось о Петьке, было не-воз-мож-но! (Я же не знал тогда о Мессинге и Куни.) Мне предоставили возможность выбрать любой текст. Я наугад открыл огромной толщины том годовой подписки "Церковных ведомостей", служивший Левкиному отцу-портному прессом для глажки, и выбрал страницу, даже не всю, а часть ее, так я был уверен в Петькином поражении, в случае которого ко мне переходила немецкая ракетница с пятью ракетами. Внешне все выглядело пристойно: с одной стороны такая раковина, но с другой -- все же ракетница. Еще неизвестно, что лучше. Но на самом деле, все обстояло так, как если бы я просто попросил бы Петьку принять от меня раковину в дар. Еще ничего не произошло, а раковина уже была Петькина. Но я этого не знал и указал ему на письмо царя Николая Экзарху Грузии, Преосвященному Флавиану, Архиепископу Карталинскому и Кахетинскому, которое выглядело так:

"Преосвященный Экзарх Грузии, Архиепископ Карталинский и Кахетинский Флавиан! Признав за благо назначить вас Экзархом Грузии, со званием члена Священного Синода, и желая явить вам знак Нашего особливого внимания к понесенным вами миссионерским трудам в Китае, равно к многотрудному и многополезному служению Вашему в Холмско-Варшавской епархии, Всемилостивейше жалуем Вам препровождаемый при сем бриллиантовый крест для ношения на клобуке. Остаемся в надежде, что Вы и на новом месте служения Вашего будете являть с неослабным усердием Архипасторскую заботливость об утверждении пасомых в знании истин христианской веры, о преуспеянии духовно-учебных заведений и церковных школ и о сохранении священных памятников церковной старины в Грузии. Поручая себя молитвам Вашим, пребываем к Вам благосклонны.

На подлинных Собственною Его Императорского Величества рукою написано "Николай". В С.-Петербурге. 21 февраля 1898 года".

Петька взял книгу: -- Считай!

Когда я сказал: "Три!"--он передал мне том, тяжелый, как два кирпича, закрыл глаза и -- пошел шпарить!

Я следил... Приходилось либо не верить своим глазам и ушам, либо ахнуть.

-- ...В Эс-Петербурге. 21 февраля 1898 года,-- закончил священнодействие Петька.

-- Ну, Петька!..--ахнул я.--Тебе ж в цирке можно выступать!

-- Я бы пошел... Та де ж тот цирк? В Киеве... Не пустит батько: он хочет, шобы я шофером стал,-- скромно ответил Петька, любовно оглаживая и осматривая раковину.

-- А в каком это Эс-Петербурге? -- подал свой невинный голос Тютя.

-- Ох и дурак ты, Тютя,--улыбнулся Юрка добродушно: чего, мол, от Тюти ждать.-- Это значит Санкт-Петербург. Так Ленинград назывался при царе.

Юрка был у нас очень начитанный. Почти как Левка. Хотя книг у нас с Юркой было больше, чем у Левки, несравненно: Мы с Юркой в первые дни освобождения Винницы натаскали в свои сараи буквально сотни книг из еще пустовавших или уже брошенных квартир. Читали запоем. Многие взрослые на Замостье не одобряли такого увлечения: "Глаза попортят",-- с сожалением говорили они.

Я еще не пришел в себя от Петькиного фокуса, а Лавруха уже ввел в разговор чисто практический план.

-- Да-а...-- мечтательно зевнул он.-- Я б за бриллиантовый крест тоже являл бы великое неослабное усердие...

Ему и Тюте начихать было на Петькины потрясающие способности. Они были еще маленькие и дурачки. Им бы хлеба вдоволь поесть...

Ну, вот мы и подошли к тому, о чем я хочу вам рассказать. О хлебе, о том, каким он был для нас, хлеб этот, в сорок седьмом году.

Вот ведь интересная штуковина. Хлеб, он и есть хлеб, верно? Ему-то какая разница -- сорок седьмой ли год, или сорок пятый, или семьдесят четвертый? Ему-то да. А людям -- разница. Семьдесят четвертый год я назвал не случайно. В этом году моя дочка в первый класс пошла. Приходит как-то с уроков и спрашивает:

-- А это правда, что в войну одну буханку хлеба на весь класс делили?

Наверное, многие из ее первого класса не могли себе этого представить.