Рассказы из сборника «На полпути»

Цикады?

Да.

Почему цикады?

Они стрекочут, как птички.

Иногда кажется, что они плачут, иногда — что смеются.

Когда-то я действительно думал, что цикады — это птички, — небольшие, пестренькие, с блестящими перышками.

Сидят на ветвях олив, прячутся в зелени кипарисов или в кипени зреющего миндаля и стрекочут. Их голоса переплетаются, сливаются и снова разделяются — и так от заката до рассвета, всю ночь.

Всю ночь!

Цикады?

Они не птицы.

Цикады — это большие кузнечики.

Но если никогда не видел этих больших кузнечиков, можешь думать что хочешь, слушать их, как тебе нравится.

И считать, что это птицы.

Ведь и соловья не каждый видел.

Я на балконе.

Мне нравится наш белый дом на взгорке.

Мне нравится дорога, извилистая, как уж, нравятся стройные стволы кипарисов.

Мне нравится море, мерцающее лунным светом, и Гина, которая вчера приехала.

Машина развернулась, резко затормозила. Она вышла, взяла чемоданчик и пошла в вестибюль.

Мы дремали в тени, оседлав кресла-качалки.

— Ну? — спросил Витас.

Он изображал из себя циника.

— Нет… — ответил я.

Оба мы проводили ее взглядом.

— Гина?

Здесь знакомятся быстро.

Ты ходишь есть в ту же столовую. Тем же автобусом ездишь на пляж. Под тем же навесом прячешься в тень и на тот же крючок вешаешь то, что тебе не нужно на берегу моря.

Теплого моря, горячего моря.

— Гина?

Стрекочут цикады.

Они могут надоесть, а могут и восхищать, как соловьи.

— Гина?

— Видел барельеф, высеченный на скале? — спрашивает она.

— Видел.

— Он писал хорошие стихи и нравился женщинам. Верно?

— Он приезжал сюда отдыхать.

Темнеет резко. Просто чьим-то мановением руки сумерки набрасывают свое покрывало, розовеют вершины Ай-Петри, а луна освещает половину моря.

Почему только половину — я не знаю.

— Когда он был жив, он был… теплым. А его барельеф на скале — все равно холодный камень. Или чуть тепловатый — когда солнце нагреет.

Мимо идет Витас.

Она провожает моего друга долгим взглядом.

— Мне холодно, — произносит она.

Я набрасываю ей на плечи свой пиджак.

— Да? — спрашивает Витас.

Похоже, этот взгляд притянул его, заставил вернуться.

— Нет, — отвечаю я, и это правда.

— Гина?

Она сидит возле маленького бассейна и бросает хлебные катышки. Они плюхаются в воду и исчезают. Может, падают на дно, а может, невидимые рыбы их заглатывают. Днем рыбки красивые, золотые, а теперь — темно. На поверхности воды, как в зеркале, отражается высоко висящий фонарь. Что за ним — неизвестно.

— Гина?

Три маски с высунутыми языками заливают воду в бассейн. Вода словно бьет из родникового ключа, поднимает цветные искры — одну, другую, десятки.

— Гина?

Она вздрагивает:

— Уже поздно? Пора спать? Я забыла…

Она поднимается, идет.

Я — следом.

Лестница из каменных плит.

Поднявшись наверх, останавливаемся. Потому что она останавливается.

И осматривается.

На этот раз Витас не проходит.

Он, ясное дело, спросил бы: «Да?»

Он изображает из себя циника. Я серьезно ответил бы: «Нет».

— Поехали завтра в горы… Будем жарить шашлык… пить терпкое молодое вино… руками есть настоящий узбекский плов…

— Нет, — ответила она.

— Гина?

Ветер едва шевелит листья деревьев, но созревший миндаль все равно осыпается — плюх, плюх, плюх. Зеленые скорлупки лопаются, как раковины мидий в ручье. Рыжий ноздреватый плод — кажется, сожми его пальцами — и ядро уже в горсти.

Так только кажется.

Без двух камней скорлупу не расколешь.

— Гина?

Миндаль падает — слышно, потому что это звуки глухие, а цикады — те стрекочут, их звуки то переплетаются, то разделяются, то сливаются.

— Гина?

Она сидит, съежившись, на скамейке.

— Уже? Уже пора?

— Нет.

— Ты всегда выходишь погулять перед сном.

— Сегодня я вышел пораньше.

— А-а…

Я знаю жгучую тайну Гины. Четыре месяца назад она родила мертвого младенца.

И бежала.

Прибежала сюда, к Черному морю, где стрекочут цикады, искрятся горные вершины, где в лунном свете плещется теплая вода, где какой-то белый дом на каком-то взгорке над каменными ступенями.

— Пойдем собирать миндаль.

— Темно, не найдем.

— Его здесь много.

— Нет, он горький.

Смотрюсь в зеркало.

— Пора, — говорю ей.

Она смотрит на меня.

Обнимаю ее за плечи, плечи вздрагивают.

— Гина, в твоих глазах…

— В самом деле?

— В самом деле.

Потому что уже слышны шаги.

— Иди один. Сегодня я останусь. Ты не обидишься?

По длинной извилистой лестнице — шорох шагов. Витас всегда возвращается в такое время.

Гина поднимается, подходит совсем близко, смотрит вверх, мне в лицо.

Она смеется странным смехом.

— Ты знаешь, что такое время? Что это — время?..

Я ничего не отвечаю.

— …порой за какие-то мгновения можно отдать очень много, может, даже половину жизни… Почему?

Половину жизни? Не знаю. Может, потому, что луна освещает не все море, а только его половину?

Вверх по лестнице поднимается Витас.

Гина оборачивается в сторону шагов, загораживает ему дорогу. Я иду спать.

Уже, пожалуй, и вправду пора.

— Гина?

Солнце жарит, слепит глаза. Слепящее южное утро.

— Гина?!

Возле маленького автобуса кто-то топчется. Звучит молодой девичий смех. Гина.

— Гина?!

Она берет меня за локоть.

— Поехали в горы. Поехали?

Молчу.