Расчленяй и властвуй

После бури бывает затишье. После войны живут мирно. После пожара не разводят костров. Исходя из этих банальных истин, Александр Петрович Самойлов решил обустроить свою дальнейшую жизнь как можно спокойней и безопасней. Конкретно это значило — отказаться от ведения дел, требующих каких-либо расследований, и заняться обычной адвокатской практикой.

Его жене, Карине, такая жизненная программа пришлась по вкусу.

— Я, кажется, по горло сыта приключениями, — заявила она.

Особенность адвокатской карьеры Александра Петровича состояла в том, что он охотно брался за безнадежные дела, от которых другие адвокаты, как правило, открещивались. И напрасно: подобные казусы предоставляли защитнику полную творческую свободу, ибо он не был стеснен убогой практической целью: добиться отмены или смягчения наказания — о них все равно не могло быть и речи. Если же, вопреки логике, чего-нибудь удавалось достигнуть, то все воспринимали это как чудо, а адвокат, соответственно, приобретал репутацию чудотворца.

Сию доктрину Самойлов заимствовал у своего учителя, адвоката, некогда настолько известного, что приводить здесь его фамилию неуместно. Тот, будучи еще молодым юристом, сразу после Второй мировой войны взялся защищать людей, служивших во время оккупации в немецкой полиции, так называемых «полицаев». Ему удалось доказать, что лишь часть из них, в основном люмпенизированные элементы, шла в полицию добровольно и была замешана в преступлениях, остальные же поступали на службу к немцам по решению крестьянского схода или по прямым указаниям партизанских начальников. Многие с риском для жизни оказывали помощь как односельчанам, так и подпольщикам. Трагедия этих людей была обрисована столь ярко, что даже у видавших виды членов трибунала при оглашении приговора иногда дрожал голос. В результате «полицаев», всех до единого, повесили, а мэтр стал председателем коллегии адвокатов города Ленинграда.

И вот сейчас, когда Александру Петровичу предложили дело не то что безнадежное, но достаточно одиозное, притом не сулящее никаких выгод, он согласился его взять, сочтя случай подходящим, чтобы напомнить юридическому миру о себе как о блестящем адвокате.

Почти полвека назад, в сорок пятом году, демобилизованный артиллерист Шапкин из деревни Шапкино закатил в свой овин оставшуюся бесхозной сорокапятимиллиметровую противотанковую пушку. Пятьдесят лет без малого старый солдат ежедневно, как положено по уставу, производил осмотр, чистку и смазывание орудия, причем самое смешное, об этом знала вся деревня. А год назад сельский совет крепко обидел артиллериста при разделе колхозной земли, и тот, выведя пушку на позицию, дал предупредительный выстрел поверх сельсовета, выждал, пока оттуда все разбегутся, и принялся методично разносить в щепки здание, не жалея боезапаса.

Несмотря на смехотворность, эта история подпадала под крутые статьи уголовного кодекса, а если учесть, что старику было под восемьдесят и в позвоночнике у него застряли два осколка, любой, даже самый либеральный срок равнялся в данном случае пожизненному заключению, и потому, в каком-то смысле, дело могло считаться безнадежным.

Александр Петрович, подготовив эффектную и парадоксальную концепцию защиты, с нетерпением ожидал начала процесса, но увы, можно сказать, собственными руками, в соответствии с тривиальнейшей из поговорок «На всякого мудреца довольно простоты», загубил столь многообещающее дело.

Следственные процедуры, допросы и протоколы, подкосили старика, у него случился сердечный приступ, и он угодил в тюремную больницу. Его старуха, не сомневаясь в скорой кончине мужа, хотела во что бы то ни стало получить последнее благословение, и Александр Петрович выхлопотал для нее посещение лазарета. Она принесла с собой образок, по нынешним временам — вещь разрешенную, посидела дозволенное время около койки и удалилась, попрощавшись с супругом поясным поклоном. Однако позднее выяснилось, что помимо иконки она пронесла в палату в недрах своей многослойной крестьянской одежды еще и бутылку водки. Старый артиллерист выпил ее прямо из горлышка и заснул пьяным сном, чтобы уже никогда не проснуться и предстать перед тем трибуналом, где услуги адвоката Самойлова не требовались.

— Не унывай, — попыталась утешить его Карина, — преступность нынче такая, что за безнадежным клиентом дело не станет.

Но Александр Петрович, сочтя в данных обстоятельствах юмор неуместным, в ответ только обиженно покачал головой.

А через несколько дней у него появился вполне реальный повод обидеться на судьбу, вынуждавшую его, вместо адвокатской практики, снова заняться расследованием.