Радость на небесах. Тихий уголок. И снова к солнцу

Сенатор Маклейн, банкир и горнорудный магнат, час за часом стоял у окна, ожидая, когда на дороге, со стороны тюрьмы, появится машина. Его седая шевелюра была растрепана, одежда измята, обычно румяное лицо выглядело утомленным. Он пытался было уснуть, но то и дело вскакивал с постели и подходил к окну. Ветер косо бил по стеклу колючим снегом. В предрассветном сумраке Маклейн лишь смутно различал очертания домов вдоль проселочной дороги да свой запорошенный снегом автомобиль под фонарем у входа в гостиницу.

Там за городком, среди холмов, близ дороги стояла тюрьма. А вокруг были только снег, рассветная мгла, неприютность одиночества. Усталый, измученный, сенатор корил себя: ну с какой стати он торчит здесь рождественским утром и поджидает освобожденного арестанта, вместо того чтобы нежиться дома в теплой постели? Так и заболеть недолго. «Неужели я тут мучаюсь, встречаю этого Кейли — ради рисовки?» — спросил он себя. Сенатор знал за собой такую слабость. Знал он также, что те, кто относятся к нему неприязненно, как, например, судья Форд, считают его отчаянным позером, человеком расточительным до безрассудства. И чтобы окончательно убедиться в своем бескорыстии, сенатор еще раз спросил себя: «Какая мне от всего этого выгода?» Ответ был один: «Ровным счетом никакой». И он вздохнул с облегчением. Интуиция подсказывала ему, что, поступая так, он как бы выражает единодушную волю миллионов людей.

И тут с дороги донесся шум мотора. Маклейн схватил шапку, долгополую енотовую шубу, торопливо спустился по скрипучей лестнице в тускло освещенный вестибюль и устремил взгляд на дверь, украшенную рождественской гирляндой и красным бумажным фонариком.

Наконец дверь отворилась, появился тюремный священник, на ходу снимая перчатки. Высокий, костлявый, рыжий, он вошел один.

— Вы привезли его, отец мой?

— А я думал, вы спите.

— Не привезли?!

— Он будет здесь через двадцать минут.

В гостинице все еще спали, голоса их звучали гулко, и отец Батлер подошел к самой лестнице.

— Вы напрасно беспокоились, если пришли меня будить, — сказал сенатор. — Я всю ночь глаз не сомкнул.

— Волнуетесь?

— Нет. Просто слегка взбудоражен. Выпьете со мной на дорожку? Согреемся.

Священник покачал головой:

— Что вы, там сразу учуют, — ответил он, словно оправдываясь, — я бы выпил.

— Я вас угощу сигарой — весь запах перебьет. — Этот пустячный жест вернул сенатору уверенность в себе, ощущение своего могущества.

— Разве что ради праздника…

— Ну конечно! Ради веселого рождества. — И сенатор Маклейн подхватил священника под руку.

Они поднялись в номер. Отец Батлер беспокойно зашагал по комнате. Сенатор поглядывал на него, разливая виски.

— Да вы присядьте, — сказал Маклейн, и гость сел на кровать.

Они улыбнулись друг другу: как странно, что пришлось встретиться здесь в такую рань.

— Не спешите, несколько минут дела не меняют.

Отец Батлер придвинулся поближе, и Маклейн вновь обрел прежнее воодушевление. Он вдруг увидел священника глазами Кейли и задумался: в этом человеке почему-то сразу угадываешь недюжинную натуру, доброту, силу! А ведь он вовсе не ангел. Многие единоверцы его не любят. Епископ Муррей, который частенько закладывает сенатору церковное имущество, считает тюремного священника угрюмым строптивцем. Случается, от него попахивает спиртным, и тогда он может вспылить, но быстро успокаивается и, поостыв, проявляет истинное милосердие. Шестнадцать узников он проводил на виселицу, и все в тюрьме поражались, как достойно они приняли смерть. Но после этого отца Батлера временами одолевали странные приступы — его то лихорадило, то кидало в жар, так что приходилось по три-четыре раза на день менять рубашки. Сенатору Маклейну хотелось побыть с ним подольше, поделиться своей тревогой.

— Всю ночь не мог уснуть, — признался он. — Вспоминал, как в первый раз увидел Кейли на суде. Так и стоит перед глазами: вот он медленно поднимается со скамьи, а его мать и младший братишка в страхе жмутся друг к другу, и вся публика безумно волнуется. Помню, как он закричал на судью Форда. Все старался объяснить ему, почему стал грабить банки. Жаль, что вас там не было. Слова из него прямо фонтаном били, его не могли унять. Охранники висли на нем, как щенки на шее большого черного быка. Он нам пытался внушить главное: Кип Кейли не такой, как все, и жил по своим собственным законам.

— Тогда он и в самом деле был другим человеком, — заметил священник.

— Да. И все это каким-то чудом ушло. Благодаря вам.

— Ну что вы. Я тут ни при чем. Он приблизился к людям и отдалился от себя — вот в чем все дело.

— А сознание своей исключительности — оно же ушло?

— Оно перешло в нечто иное.

— Я как раз лежал тут и размышлял об этом. Ей-богу, это какое-то чудо! Несколько лет назад я бы поручился, что его ничто не изменит.

— В тюрьме полным-полно таких исключений из общего правила, — сказал священник.

— Но не таких, как он. Другого такого вряд ли найти.