Рабы эскапизма. Сборник рассказов

Здесь я поднимаю вопросы, на которые нет однозначного ответа. И поэтому слишком глубоко я не советую в это погружаться. Мне, как автору, за это немного неловко. Но этот мир, воссозданный мной, серый и тяжелый, как палладий, имеет право на существование. Это моя самотерапия с привкусом помощи незнакомым мне или кому-то из тысячи хорошо мне знакомых.

Я увидел немного неба, и теперь почти всегда молчу. Вчера за день выкурил две пачки – не рекорд, но снова нехорошая тенденция намечается. Только будучи раздраженными табачным дымом легкие могут свободно вдыхать.

Вдыхаю. Перед глазами открываются двери. Двери лифтов в Красноярске, Сургуте или Москве везде одинаковы. А может в Хабаровске? Грустный город, которым никто не занимается. Негры из 90-х убеждают меня, что все мы умрем, несмотря на то, что кому-то из нас пришла зарплата, на которую мы можем купить веселья. Зарплата от тех, кто давно нас съел уже и переварил. Зарплата от тех, для кого эти тридцать тысяч – лишь плевок вникуда. А мы тут о надгробиях для предков, и о надгробиях для потомков. А эти, с прибылью, о своем сьюте. Уже давно ничего не надо? Понимаю. Вырезать всех из души, словно ты солдат под присягой – так проще. Снять с себя ответственность за всех родных – так проще. Заплатить? Нет. Заплатить картой? Дважды нет. Кость творца очень близко. Кость такого же смертного – нет. Она очень далека. Она эфимерна. Все вокруг шутят. Никто ничего не чувствует, кроме тебя. А люди иные любят нервы щекотать. А тут такие, как мы, выдумываем. Господь всех спасет в любом случае. И вас, и меня. Даже если вы ни во что и не верите.

Сарказм, скажете? Ну да, он самый. Но раз вы его прочитали полностью, значит, не пропащий. И много чего слышали и видели. И вам стало интересно, чем все закончится вот здесь? Так слушайте. Закончилось оно чем-то невнятным, как и в реальной жизни, но в то же время очень многим. Если начать вдумываться, конечно. Если не начинать, то это лишь бездарность. Но мы попробуем. Авось что-то и выйдет.

***

Для кого-то 98-й, а для кого-то 08-й. Тот, кто у власти, тогда еще не устал. Была надежда на то, что сверху нас, заблудших, но не пропащих, поправят. И нашим родителям помогут. Наступил две тысячи пятнадцатый. Такой же безнадежный, если честно, но мы его видели крепче. Нам казалось, что мы сами все сможем, пока не началась реальная жизнь.

А сейчас я проснулся в Шадринске. Маленький город среди лесов и полей. Тара, Братск, Свободный. Любое название подставь – это оно. Весной здесь не пройти, а весна как раз. Шаг за черту, и видишь неприкрытую действительность. Черту, за которой слабому точно не выжить. Я перед ней, но вижу то, что за чертой, и за нее не хочу. Вышагиваю из гостиницы. Чистый спирт, чистый мат. Пьяным я бы тут чувствовал себя в своей тарелке. Но не чувствую, потому что давно не выпивал. Грязь с подошвы соскальзывает на асфальт. Довоенный дом слева, в котором ты жила, а справа отделение полиции, которое привели в порядок. Да, силовики живут, как и всегда.

Ночь измучила. Восемь утра. Курю на набережной, которую наблюдал еще тогда, когда не курил. Две тысячи пятнадцатый год. Мы с Дашей продирались сквозь какие-то заросли к берегу, и я твердил ей, что буду ее любить всегда. Я и сейчас люблю. Уже по-другому, но… Но она видит это совсем иначе. Вот я делаю шаг от берега, и уже читаю стихи Шпаликова о том, что нельзя возвращаться в былые места. Было это шесть лет назад. А теперь я их не читаю, а лишь твержу суть. Нельзя. Никогда не возвращайся. Я не знаю, зачем сюда приехал. Посмотрел Даше в глаза столько лет спустя и вернулся на ее Родину. Но ничего из прошлого не увидел.

Я шел по старому городу, словно по полю боя. Купил на сдачу сигарет. В ларьке женщина неприветливо на меня смотрела. Я ей ничего не должен, но она смотрит, будто знает, что все это я прячу от мамы. Не прячу больше. Смотрит и считает каждый рубль, щелкает счетами.

Вот передо мной та же отмель. Здесь Даша клала мне на голову плечо, и обещала что-то. Или в чем-то сомневалась. А я, вернувшись потом в свой родной город, представлял себе, что иду по нему с ней. Невидимый доктор ушел в запой и не помог той, чью плаценту он обещал защищать. Я это и спустя шесть лет чувствую, только мне больше нечего с этим всем делать. Я прочувствовал все песни, которые тогда слушал, но мне они больше не нужны. Мудрость пропащая. А мне всего двадцать два. Я – есть, но мне не за что себя приделать к полотну мироздания.