Раб Петров

В окна смотрела петербургская белая ночь. Андрей Иванович не мог спать в эти ночи, не мог и работать – воспоминания теснились в мозгу и отвлекали от дел. В одну из белых ночей праздновал день рождения его город, уже более ста лет назад заложенный в устье Невы.

Столько времени прошло, а он всё ещё помнил каждый миг своей молодости, казавшейся одновременно далёкой и близкой. Он ни о чём не жалел. Только вот иногда задумывался: а если бы ему пришло в голову отказаться от предложенной… чести? Проклятия? Вечного служения? Что было бы сейчас с городом и с ним самим?

Подкрадывалось утро, и дом потихоньку оживал. По коридору зашаркали шаги: это кухарка Лукерья прошествовала к чёрной лестнице, завозилась на кухне, разжигая плиту. Было слышно, как она вполголоса ругалась на дворника, кое-как свалившего дрова у самой двери, потом из кухни потянуло дымком.

Мимо кто-то прошмыгнул, быстро и стремительно; в кухне что-то зазвенело, и похоже, разбилось.

– А-а, пропади ж ты пропадом, нечистый дух! – возопила Лукерья. – Откудова тебя чёрт принёс – никак, из преисподней?.. Ох, прости, Господи, мою душу грешную!

– Тихон! – негромко позвал хозяин.

Повышать голос не имело смысла: друг услышит и так. Тихон скользнул в комнату, тихую и мирную в предрассветных сумерках; сейчас он выглядел вполне невинным рыжим котиком.

– Ну, сколько раз тебе ещё говорить? – обратился к нему Андрей Иванович. – Ко мне можешь входить хоть грифоном… А вот будешь Лукерью пугать – так она нас обоих без завтрака оставит. И без обеда.

Кот насмешливо фыркнул; его ловкое, поджарое тело мощным прыжком взметнулось на самый верх старинного резного поставца – там был любимый Тихоном наблюдательный пункт. Кот снова принял свой излюбленный облик: угольно-чёрная лоснящаяся шерсть, без единого светлого пятнышка; глаза, жёстко поблёскивающие, точно огранённые изумруды… Не удивительно, что Лукерья его боялась. И не только она.

– Прислугу в наше время найти непросто – такую, что языком трепать на всех углах не начнёт, – наставительно сказал Тихону хозяин. – А без Лукерьи придётся нам опять в кухмистерских питаться.

Что правда, то правда: старая ворчунья была предана скромному, обходительному хозяину, в дела его нос не совала, была заботлива, а главное – стряпала так, что пальчики оближешь! Вот только при виде огромного чёрного кота с устрашающим блеском глаз Лукерья с перепугу роняла на пол кастрюли и кофейник, проливала кипяток, а то и вываливала в похлёбку по целой солонке – а потом долго ругалась, крестилась, становилась на колени и просила прощения за «непотребные» слова. В общем, сытной и приятной трапезы в этом случае можно было не ждать.

Андрей Иванович к слабостям прислуги был вообще снисходителен – например, Графскому Проказнику и его компании был строго-настрого запрещено показываться в квартире, во избежание неприятностей с Лукерьей. Остальные помощники хозяина и вовсе в жилище его доступа не имели – появлялись только в лавке. Тихону же Андрей Иванович подобного внушения сделать не мог: они были вместе столько лет, что и сосчитать страшно. Тихон был всегда – ещё даже до Петербурга. И до императора.

Он не мог, как это делают многие, утверждать, что помнит себя с самого раннего детства. Наоборот, до его шести лет всё расплывалось, как в тумане… Отец, мать, тётка, три старшие сестры. Отец – строгий, одетый вечно в чёрное органист лютеранской церкви. В их захолустном городке и храм был вечно бедным, холодным, неприютным. Дома тоже было скудно, чопорно и уныло.

Он, Андрюс – единственный сын и брат, любимый матушкой и сёстрами до исступления. Иногда казалось, будто он – единственный лучик света в их тихой и порой до отчаяния скучной жизни.

Как-то в их местечке случился мор, унёсший жизни десятков ребятишек. Мать и сестрицы ночами не вставали с колен, моля Бога и небеса не отнимать у них младшенького… А он метался в жару, бредил; ненадолго приходя в себя, почти не разговаривал, ничего не ел – только смотрел усталыми ввалившимися глазами куда-то в стену, избегая взглядов родных.