Qualia

Посвящается моей матери Безбородых Татьяне (1959 – 2016).

Qualia – один из самых спорных вопросов современной философии. Это попытка объяснить свойства чувственного опыта. «Необычный термин для обозначения самой обычной из возможных для нас вещи: того, как вещи выглядят для нас» (Дэниел Деннет Quining Qualia).

Двери старого больничного лифта открывались медленно, с протяжным жалобным скрипом. Первым ударил в глаза отвратительный резкий дневной свет. «Занавес! Представление начинается», – подумала тоскливо женщина. Над широкой белой дверью, возникшей перед ней, она прочла: «Отделение сосудистой хирургии». «Новенькая» ощутила неприятный специфический запах – смесь лекарств, тушеной капусты и мокрых полов, обработанных по старинке «хлоркой». Все вокруг было блеклым, выцветшим, уныло-серо-голубым.

Санитарка, мощная, как тяжелоатлет, выкатила из лифта инвалидную коляску. Сидящая в ней женщина, опустив голову, плакала, пряча от всех слезы. Красивое умное лицо ее обрамляли мягкие длинные русые волосы. Глядя на свои ухоженные руки, она нервно крутила и поправляла тонкие кольца и серебряный браслет. Женщина считала себя гордой и сильной, и ей было невыносима роль жертвы, которая ей досталась здесь в придачу с облезлой каталкой для немощных стариков. Ей казалось, что ее привезли «на плаху», и больше всего она хотела сейчас, чтобы никто ее не видел.

Но если бы она подняла вверх свои темно-зеленые глаза, и взглянула бы вокруг, то поняла бы, что она сильно переоценивает свою значимость, – ее персона никому здесь не была интересна. Больные, напоминая тени, двигались медленно вдоль стен, погруженные лишь в думы о своих злоключениях и диагнозах. Пробегающие мимо врачи старались обходить их стороной, устав от бесконечных однотипных жалоб и вопросов, а редкие встревоженные посетители, навещавшие здесь родственников, фокусировали взгляд только на номерах палат и идущих мимо медработниках. У каждого была своя драма.

Колеса быстро крутились, мелькая тонкими стальными спицами. Коляска проезжала дальше по коридору мимо общих палат. «Новенькая» заметила, что почти все двери были настежь открыты – многим здесь не хватало свежего воздуха, но еще больше – новостей и впечатлений. В просветах коротко мелькали бледные лица. Выражение их до странности было схожим – странная смесь растерянности, надежды, обиды и злости.

Коляска подъехала к палате и остановилась – приехали! Санитарка толкнула тяжелую белую дверь. Что-то сверху над головой звонко бряцнуло и несколько раз негромко ударилось. Женщина подняла глаза и увидела на двери аккуратный блестящий номер, раскачивающийся на гвоздике, – то ли 666, то ли 999. «А мне как всегда везет! Хороший знак – ничего не скажешь!» – иронично усмехнулась про себя она. Звали ее Анна.

Твердым размашистым шагом, толкая коляску рывками, санитарка ввезла ее в палату. Перед Аней возникло пространство, в котором было четыре кровати: две справа были пустыми. Слева на дальней кровати, что у окна, лежала старуха. На ближней ко входу койке сидела полная пожилая женщина лет пятидесяти пяти, одетая в яркий халат с огромными красными маками, «рубенсовская» нога ее, свисавшая с кровати, была забинтована до самого паха. Глядя на нее, Аня невольно поморщилась.

– Здравствуйте, девушки-красавицы! Принимайте новенькую! – разухабисто завопила санитарка. «Зомби» тут же пришли в движение, вяло зашевелившись на кроватях.

– Здрасьте! – с любопытством рассматривая Аню, поприветствовала «маковая».

Аня машинально ей кивнула. Сейчас ей совершенно не хотелось ни с кем разговаривать, и было почти невозможно делать приветливый вид. Указав санитарке на свободную кровать у окна, что напротив кровати старухи, она попросила:

– Подвезите сюда, пожалуйста.

«Рикша», крякнув, послушно повиновалась. Аня, аккуратно опираясь ладонями на койку, морщась от боли, пересела из кресла. Она сразу ощутила, что под простыней лежала клеенка, заправленная поверх матраса, отчего ей сразу стало противно. Желтые ядовитые стены надавили на нее со всех сторон. Окружение вокруг выглядело до боли знакомым. Ей вспомнилось время, когда во время беременности, она лежала «на сохранении». Там было также неуютно: скрипучая неудобная койка, рядом облезлая тумбочка, большое окно напротив, белая больничная утка под кроватью, под преющей кожей спины клеенчатая ткань, которую она снимала несколько раз, но медсестры всё равно упорно возвращали ее обратно: испачкать убогий старый матрас было верхом преступления. В той больнице, как и здесь, было так же светло и пусто, до рези в глазах, до плавающих черных колечек и пятен. Аня сидела, опустив руки, и молчала. На нее накатила жуткая невыносимая тоска.