Пятое измерение. На границе времени и пространства

Соединив принципиальную часть своих сочинений в прустовскую последовательность единой книги в «Империи в четырех измерениях» (1996), я неизбежно вышел на «Пятое», то есть на книгу о русской литературе, ибо если бы не она, мы бы уже забыли, что это такое как состояние – быть империей, не узнавая в обломках части целого. В классическом распределении параметров нашего мира время оказалось четвертым, связав воедино объем и его движение, но не учтя его изменение (развитие) в этом движении. Изменение это может быть запечатлено только памятью. Память как пятое измерение свойственна материи, но впервые была открыта нами как форма сознания, а лишь недавно – как свойство кристалла, металла или жидкости. Литература оказалась знанием более древним, чем наука.

Россия – страна до-знания в прямом и переносном смысле. И это единственный повод для преувеличения ее роли.

30 декабря 2001 г., СПб., Андрей Битов

В РОССИИ, с чего началась современная русская литература, а тем более современная проза – до сих пор является предметом невыявленной дискуссии. Не с «Бедной» же «Лизы»… Не с Пушкина ли? Однако именно перед гибелью Пушкин отстаивал подлинность «Слова о полку…», и русская литература отскочила на семь веков вспять в своем возникновении.

«Слово» повествовало о том, как героя поймали, пленили, заточили, а он бежал.

Вопрос, возможно, не в том, когда она зародилась, русская литература, а – сколько раз она прерывалась.

В 1837-м и 1917-м, в частности.

В последний раз – в 1985-м…

Представьте себе такой постмодернистский роман: человека за убеждения сослали в полярную пустыню, где посадили в сырую и глубокую яму, за ним добровольно последовала жена, они там живут на глубине десять метров двадцать лет, провизию и питьевую воду охранники спускают в единственное оконце землянки, испражнения и прочие отходы выбрасываются наверх, в то же оконце, лопатой, баба внизу варит, жарит, парит, стирает, рожает, мужик внизу – проклинает, пророчествует, диссидентствует, пишет обращения и письма на свободу, туда, наверх, то начальству, то Господу Богу, то есть пишет, и пишет, и пишет этот самый роман о том, как его посадили в яму и как он в ней сидит…

Что за гибрид Кобо Абэ с академиком Сахаровым? Нет, это значительно раньше, чем даже про декабристов с их женами (1825–1856)…

Это XVII век, «Житие протопопа Аввакума».

До Свифта и Дефо.

Воистину Россия – родина постмодернизма. Не только слонов.

Первый русский писатель в современном смысле слова не был писателем, до тех пор пока его не посадили. Он стал писателем. В тюремной яме. На дне. В заточении. В заключении.

Ему повезло: ему не отрезали язык и не отрубили пальцы на правой руке, как всем остальным его подельникам. Правда, потом его сожгли, но он уже написал свое «Житие».

«Записки из Мертвого дома» будут написаны еще через два века и опубликованы тогда же, когда и «Житие…», в тот же год.

Толстой из зависти напишет «Воскресение». Чехов предвидчески отправится на Сахалин. Первопроходец.

В 1917-м ему было бы пятьдесят семь лет, в 1937-м – всего семьдесят семь.

Шаламов напишет, а Солженицын откроет Архипелаг.

Домбровский, Евгения Гинзбург, Синявский, Олег Волков, Буковский… великие тексты.

Рукописи не горят – горят писатели. Слово «литература» здесь не подходит.

ГУЛАГ как цивилизация…

Тогда уж лучше постмодернизм. Когда корень «пост».

После действительно ничего уже не может быть.

Больше человек не то что написать – пережить не способен.

Возможна ли литература после Освенцима?..

Только так. «Не в бревнах, а в ребрах церковь моя». Протопоп – Шаламов.

19 октября 1996 г.,

Принстон

КНИГА ЭТА ПРОИЗОШЛА (именно произошла – как событие историческое) в тот же год, что и отмена крепостного права. Словно стоило объявить одно рабство отмененным, как открылась дверь во второе. Это – книга-дверь. Русское общество впервые узнало, что за дверью.