Путь самурая, или Человек-волна

Когда-то давным-давно божественная пара Идзанаги и Идзанами сотворила Японские острова — четыре больших и девятьсот мелких. В общем, довольно-таки плодовитая пара. Хотя земли в этом мире всё равно почему-то не хватает на всех. Иначе, зачем воевать?

И вот через какое-то время, равное, возможно, одному вдоху и выдоху великой богини Аматэрасу, сияющей в небе, на юге острова Хонсю в долине Ямато, что сыздавна считалась центром Вселенной, родился мальчик.

Это произошло у берегов небольшого пруда, в доме на сваях под черепичной крышей, на рассвете августовского дня поминовения усопших в очередной год Дракона, иначе говоря, в 1520 году по принятому сейчас летоисчислению.

Красное солнце, поднявшись над океаном, выглядывало уже из-за гряды невысоких зелёных холмов, и это было первое, что увидел новорожденный. Может быть, именно потому он не закричал и не заплакал, как все только что явившиеся на этот свет, а глядел молча, словно потрясенный, и, кажется, улыбался.

Говорят, при рождении ребёнка сразу является ангел и шлёпает ладонью по устам, отчего память о прежней жизни пропадает, улетучивается, как утренний туман. Однако в этом случае у ангела, вероятно, рука не поднялась — так улыбался мальчик, глядя на восходящее солнце.

— Ой, какой толстенький, — удивилась его юная, совсем девочка с виду, мама Тосико, приподнявшись с матраца-футона, — Но какой маленький! Как наша кошка Микэшка!

Да, мальчик был едва ли за тридцать сантиметров, то есть немногим более одного сяку.

Его отец, суровый самурай Ясукити, который и дома не снимал с пояса два меча, радостно воскликнул:

— Сын! Какое счастье! Так и назовём его — Сяку! Хорошо звучит! Это сейчас он не выше короткого меча, но, уверен, вырастет ровно в шесть раз! Вот такой будет воин, ростом в кэн, как мой боевой лук, — поднял мальчика над головой. — Похоже, он родился в железной рубашке, наш Сяку Кэн! Кто бы ещё улыбался, появившись на свет в такие дни?

А дни и впрямь были невесёлые — эпоха воюющих провинций, война всех против всех. Она началась сорок два года назад, и конца ей не было видно.

Когда рождается ребёнок, знает ли он уже, чувствует ли, что вокруг него, — мир или война, беды или благоденствие? Или он ещё весь в воспоминаниях о прошлой жизни? Или старается припомнить, что же было между двумя, — прошедшей и новой, в которую только-только вошёл?

Получив так скоро имя Сяку Кэн, мальчик, видно, глубоко задумался, примеряя его к себе так и этак, и вскоре тихо заснул, утомлённый первыми впечатлениями.

А папа Ясукити закопал перед входом в дом родовой послед, которым ребёнок связан с матерью в её утробе. Чем больше топтать над ним землю, тем здоровее вырастет Сяку Кэн.

Когда маленькому Сяку Кэну подарили два деревянных меча, он уже хорошо знал, кто такие самураи.

Сяку Кэн начинал понимать, что у него в жизни одна дорога, которая называется бусидо, то есть путь воина.

Папа Ясукити давно идёт по этому пути. И дома-то редко бывает в пору войны всех против всех. Только когда привозит рисовый паёк от своего господина князя Фарунаги. Значит, и Сяку Кэн пойдёт следом. Ведь он наследник всего отцовского состояния и верный слуга князя.

— Появиться в этом мире уже счастье, — говаривал папа, поглаживая перевитую шёлковыми тесёмками рукоять длинного меча. — А родиться в семье самурая — счастье вдвойне, потому что ты выше всех прочих — крестьян, ремесленников или купцов, которым даже не позволено носить оружие.

Утром он подзывал Сяку Кэна к гудящему от натяжения тетивы бамбуковому луку, чтобы померить, насколько подрос сын.

— Ты сегодня летал во сне? — строго спрашивал папа. — А как высоко? Знаешь ли, на высоте жить непросто, потому что все на тебя смотрят. Высота самурая — это доблесть и честь. А также три добродетели — верность, чувство долга и храбрость.

Примерно так говорил папа Ясукити и, конечно, следовало доверять его словам.

Сяку Кэн глядел на него с восторгом, как на восходящее солнце.

Когда папа доставал из небольшого дорожного сундучка боевые доспехи, то на глазах превращался в сияющее металлом божество, слегка напоминавшее то ли крылатого майского жука, то ли рогатого дракона. А когда надевал страшную кожаную маску, Сяку Кэн быстро хватал его за руку, пока ещё без перчатки, чтобы убедиться, папа ли это. Может, и вправду какой-то свирепый дух войны. Ладонь была тёплой, но такой твёрдой, как бамбук.

Однако больше всего Сяку Кэн любил наблюдать, как, вернувшись домой, воин разоблачается, — снимает широкополый шлем, чешуйчатые наплечники и нагрудник, становясь прежним папой Ясукити, с выбритой ото лба до макушки головой и загнутой вперёд косичкой.

— Запомни, обладающий лишь грубой силой не достоин звания самурая, — говорил он, ужиная рисом с овощами. — Для самурая нет ничего отвратительней, чем коварные сделки и лживые отношения. Порядочность и справедливость — вот наше знамя.