Птицы

Снег. Он идет, как незнакомец. Казалось бы, совсем рядом – руку протянуть и коснешься, и все же он так далеко – за окном. Снег будто манит… манит пальцем: выйди, забирайся ко мне под пальто, пойдем со мной.

Мальчику одиннадцати лет по имени Финч нестерпимо хотелось выйти прямо через это покрытое изморозью круглое окно и исчезнуть, уйти со снегом. Но он не мог. Он был наказан. А наказали его за то же, что он делал и сейчас: думал о своем и не слушал того, кто не любит, когда его не слушают.

На партах тускло горели газовые лампы, но все равно в классе было темно.

Финч сидел в последнем ряду, почти под самым потолком – места учеников поднимались ступенями, в то время как учительский стол тонул во мраке в глубине помещения. Там, внизу, едва заметно шевелилось нечто, кажущееся бесформенным, грубым и древним.

В классе было жутко… жутко сонно.

На учительском столе тикали часы, порой кто-то приглушенно кашлял, скрипели перья чернильных ручек. Что-то хриплым голосом бормотало существо, грузно расхаживающее у доски, ну а Финч все глядел в окно.

Снег окутал собой все – в этом городе он шел всегда. Внизу, у здания школы, проходила аллея с двумя рядами скрюченных деревьев, побелевших и простуженных. Фонари на чугунных столбах еще не зажгли, и до того, как они задорно загорятся по одному, оставалось совсем немного. Ни прохожих, ни экипажей на мостовой видно не было. Город словно вымер. Будто заснул, убаюканный тишиной и покоем зимнего дня.

Финч глядел на эту меланхоличную картину в белых тонах, и глаза его слипались. Он уже и сам почти заснул, когда за окном вдруг что-то начало происходить.

На аллее появился человек с черным зонтиком. Он походил на размытое чернильное пятно в своем смоляном пальто и цилиндре. Мужчина озирался по сторонам, словно не понимал, где оказался. Финч не видел, откуда он пришел и мог бы поклясться, что всего мгновение назад никого на аллее не было – он даже поймал себя на нелепой мысли: «А что если этот человек просто вдруг выбрался из падающего снега?»

Мужчина между тем прекратил оглядываться и присел на скамейку. Но в тот же миг, как он ее коснулся… исчез, рассыпавшись снегом, а на том месте, где он только что находился, остались лишь несколько нахохлившихся черных ворон.

Финч вздрогнул. Сонливость как рукой сняло.

Он пригляделся: никаких следов джентльмена в цилиндре – лишь птицы на скамейке бродят туда-сюда и раскрывают клювы, что-то крича.

Мальчик перевел взгляд на одноклассников: может, кто-то из них видел то же, что и он? – но кругом были лишь грустные затылки склоненных над тетрадями голов. И как в такое время можно что-то писать?! Как можно не замечать, что происходит что-то странное?!

Но никто не замечал. Никому не было дела.

Финч снова поглядел в окно, но даже ворон больше не было. Лишь, как и мгновение назад, падал этот бесконечный снег…

– Вы все поняли, мистер Финч? – раздался надтреснутый голос от доски.

– Я ничего не понял, – пробормотал Финч. – Куда он исчез?

– Что вы сказали?

Финч встрепенулся:

– Ничего, мадам. Я вас внимательно слушаю…

– Тогда, надеюсь, вы готовы вместе со всеми перейти к заключительному параграфу…

Ветер выл в дымоходах, эхо от него долетало в класс на третьем этаже школы и сливалось с монотонным бормотанием карги в огромных круглых очках с выпуклыми стеклами. Карга стояла, сгорбившись у черной грифельной доски, и указывала на что-то резной указкой. Ее сухие потрескавшиеся губы медленно шевелились, а сморщенное застывшее лицо белело в потемках и издалека казалось, что оно висит в воздухе отдельно от тела.

Карга провела указкой по доске, очевидно, намереваясь процарапать в ней прореху и надеясь, что из раны потечет кровь. Она сморщила клювообразный нос, принюхиваясь.

Порой Финч думал, что в этом дряхлом существе каргу видит только он. На остальных же наказанных миссис Оул, учительница по «Странным числам», нагоняла лишь свою престарелую тоску.

– Ойт – это десятичная мера снега, – говорила миссис Оул, – которую забирает один ковш для переработки в гремпинах. В одном ойте – десять нилей. В одном ниле – десять клаптингов. Вы записываете, мистер Финч?

– Да-да, мадам.

Финч торопливо макнул ручку в чернильницу и кривобоко вывел: «10 клаптингов». При этом на странице осталась жирная уродливая клякса.

– Вы ведь знаете, что вы безнадежны, мистер Финч? – спросила миссис Оул, словно увидев неаккуратно растекшееся пятно, которое затянуло часть записей.

Финч молчал. Он это знал, однако ничего не мог поделать со своей рассеянностью. Дедушка говорил, что рассеянность – признак необычного ума и живой фантазии. А учителя говорили, что Финч просто отсталый. Так как Финч до сих пор не замечал у себя признаков необычного ума и не представлял, какое он имеет отношение к живой фантазии, то был склонен согласиться с мнением учителей.

«Не зря меня вечно наказывают, – думал он. – Кажется, я и правда отсталый»…

За что же наказали Финча на этот раз?