Пряничный домик Агнешки Кравчик

Катаржина в нетерпении ерзала на стуле. Хотя внучке Агнешки Кравчик шел семнадцатый год, в Гвяздку[1] она становилась сущим ребенком. В деревне горожанка Кася превращалась в непоседу, жадную до всего того, что может дать провинциальная жизнь с ее сохранившимися устоями и обрядами. Вместе с детьми караулила первую звезду, чтобы радостными криками известить бабушкиных гостей о начале праздничного застолья, верила, что кусочек оплатки[2] непременно исполнит тайное желание, а съев хлебец, жила в предвкушении чуда, которое все же иногда случалось.

— Бабушка, бабушка, а гадать уже можно? — серые глаза Катаржины горели в предвкушении предстоящего действа. Святки, на которые она возлагала большие надежды, вот-вот начнутся. Ее так и подмывало сунуть руку под скатерть и вытащить самую длинную соломинку[3], как доказательство того, что грядущий год будет гораздо лучше уходящего. — На часах почти полночь!

Хозяйка усадьбы, сидящая во главе рождественского стола, укоризненно покачала головой, но залюбовавшись внучкой, улыбнулась.

— И в кого ты такая нетерпеливая? — Агнешка прекрасно знала ответ на вопрос. Сейчас она словно в зеркало смотрелась: только лицо без морщин да русые, не испорченные сединой волосы выдавали разницу между постаревшим оригиналом и его пышущим здоровьем отражением. — Разве в Варшаве на Анджейки[4] не наворожилась вволю?

Катаржина, еще раз взглянув на циферблат, где минутная стрелка застыла в нескольких шагах от двенадцати, досадливо опустила край праздничной скатерти.

Анджейковскую ночь и вспоминать не хотелось. Подруги привели с собой девушку, у которой исполнились все прошлогодние гадания, и та с видом знатока постоянно одергивала Касю.

Все холере ясной было не по душе.

Кася притащила соседского пса, чтобы мохнатый съел лакомство у той, что первая выскочит замуж, а, оказывается, надо было принести гуся. Его предсказание, видите ли, надежнее. Ну откуда в городской квартире взяться живому гусю?!

Катаржина вздохнула, и чтобы заглушить страдания от нахлынувших воспоминаний, отхлебнула сладкого узвара.

И чесночный крест от упырей она нарисовала не на той двери, и башмак швырнула не через то плечо, да и закончились Анджейковские гадания полным крахом. Расплавленный воск, пропущенный через ушко амбарного ключа, застыл такой нелепой фигурой, что Катаржина готова была разрыдаться. Вместо лика таинственного суженого на ее ладони лежала свинская харя. Вся надежда оставалась на святки. А тут бабушка со своим «давайте поговорим». Словно они не успеют наговориться за те три праздничных дня, на которые вся семья собралась вместе.

— Хоть сегодня подольше посиди за столом, — произнесла Агнешка, удерживая за руку сына, собравшегося курить.

— Мам, да я быстро!

— Франек…

Франчишек, встретившись с матерью взглядом, нехотя сунул пачку сигарет назад в карман.

— Может это мое последнее Рождество с вами, — пальцы Агнешки заметно дрожали.

— Что вы такое говорите, мама? — Магда укоризненно посмотрела на свекровь. — Вам еще жить да жить!

— Мама, опять ты за свое! Два года прошло! — Франчишек досадливо отодвинул от себя бокал с водой, которую ему торопливо плеснула Магда, желая, чтобы муж успокоился. — Не только ты, мы все горюем по отцу, но жизнь продолжается!

— Да, жизнь продолжается, — кутаясь в нарядную шаль, Агнешка с тоской посмотрела на тарелку, которую поставили для нежданного гостя[5].

Катаржина любила бабушку. Многие в шестнадцать лет представляют, что возраст за шестьдесят — это глубокая старость, но Агнешка Кравчик легко опровергала сложившееся мнение. Особенно когда разъезжала по своим угодьям верхом на лошади. Высокая, подтянутая, с озорным блеском в глазах и неизменной улыбкой на лице, она притягивала к себе взгляды. А потому разговоры о том, что ей осталось недолго, вызывали недоумение, а порой и раздражение. Да, бабушка сильно изменилась после скоропостижной смерти деда. Это отметили все. Агнешка стала какой-то тихой, часто задумывалась, уставившись в одну точку, отвечала невпопад и вздрагивала, если ее окликали. Встревоженные сын и сноха водили ее по врачам, но те ничего серьезного так и не нашли. Поэтому сегодняшние затянувшиеся посиделки Катаржина воспринимала как очередную блажь бабушки.

Соломинка, вытащенная Катаржиной с последним боем часов, оказалась короткой и кривой, что не сулило ничего хорошего. Да и рождественские песни, с удовольствием затягиваемые мамой, обладательницей чудесного голоса, сегодня не радовали так, как когда-то в детстве.

Кася точно знала причину своей печали: все деревенские, кроме тех, что отправился на рождественскую мессу в костел, собрались гадать в доме у Шиманьских, и только она сидела как привязанная рядом с бабушкой. Та вновь заладила свое: «Давайте поговорим, может последнее Рождество вместе». Как после такого уйти?

А за окном слышались смех и пение. Народ колядовал. Где-то там веселились Касины подруги и, наверное, уже точно знали, как выглядит их суженый-ряженый.