Провокатор. Роман Малиновский: судьба и время

Крушение коммунистических режимов в странах Центральной и Восточной Европы на рубеже 80-х — 90-х годов не могло не напомнить нечто подобное из российской истории — дни падения монархии в феврале — марте 1917 года. Не столько сутью того, что произошло, не столько даже конкретным разворотом событий — хотя и в том и в другом есть немало черт сходства — сколько атмосферой всеобщей эйфории и столь же, на первый взгляд, единодушного неприятия старых структур власти, казавшихся в тот момент обреченными на полное исчезновение.

В первую очередь это следует сказать о службах государственной безопасности. Чувства, с какими произносили и еще произносят их наименования — КГБ, «секуритате» (в Румынии) или «штази» (в Германии), мало чем отличаются от чувств, испытанных участниками Февральской революции, когда открылись тайны царской охранки. Каждый из политических переворотов давал выход ненависти к «спецслужбам», копившейся годами и десятилетиями.

И тогда и теперь некоторым эпизодам современники отводили роль событий-символов. Символичным представлялось в 1917 г. самоубийство знаменитого охранника С. В.Зубатова почти одновременно с разгромом разъяренной толпой его детища — Московского охранного отделения. В августе 1991 г. примерно таким же событием сочли свержение памятника «первому чекисту» Феликсу Дзержинскому на площади у здания КГБ в Москве. Не случайно в те же августовские дни возникли опасения за судьбу архивов КГБ: в 1917 г. немало документов погибло в пламени костров, пылавших возле полицейских учреждений. Наконец, нельзя считать абсолютно новой проблему обнародования имен агентов секретных служб, естественно, куда более болезненную и обоюдоострую в условиях разрушения тоталитарной системы, но и в 1917 г. имевшую существенные политические последствия.

Именно тогда, после Февральской революции, прозвучало едва ли не громче других имя Романа Малиновского. Выяснилось, что этот известный деятель рабочего движения и приближенный к В.И.Ленину член большевистского ЦК выполнял «по совместительству» обязанности секретного сотрудника московского охранного отделения и департамента полиции.

Еще недавно вопрос о том, заслуживает ли карьера продажного полицейского агента специального исследования, был бы без долгих рассуждений решен отрицательно — в лучшем случае со ссылкой на директивные критерии отбора персоналий для популярной книжной серии «Жизнь замечательных людей». Правда, первоначальный, при создании этой серии в конце прошлого века, смысл слова «замечательный» был иным: подразумевались деятели заметные, но совсем не обязательно достойные подражания. Известны и биографии видных полицейских деятелей, например, Жозефа Футе. Не раз являлась предметом научного исследования и художественного изображения биография еще одного известнейшего провокатора — Е.Ф.Азефа — при том, что авторы книг о нем (П.Е.Щеголев, Б.И.Николаевский, М.А.Алданов) отнюдь не питали к своему герою симпатий.

Однако, сегодня, когда нет каких-либо ограничений на изображение, хотя бы и монографическое, такого рода деятелей, привычный взгляд на них ставится иногда под сомнение. Конъюнктурная переоценка нашего «непредсказуемого прошлого» коснулась и агентов царской охранки. Аргументация не отличается сложностью: коль скоро монархия была для России безусловным благом, ее защита — тоже благое дело, кем бы и в какой бы форме она не осуществлялась. Поэтому, например, демонизация личности Сталина уступает место не только новому идолопоклонству, для которого факты не имеют значения, но и снисходительности и даже оправданию предательства там, где речь идет о предположениях относительно сотрудничества Сталина в охранке: «…Если что и зачтется ему в «плюс» на Страшном суде, так это то, что он служил как мог законному правительству, если, разумеется, это действительно так»[1].

По сути дела это возвращение к попыткам установить, кому из двух хозяев провокатор приносил больше пользы. «Деловую» постановку вопроса, естественную для нанимателей агента, переняли их противники, например, говоря о Малиновском, Ленин и Крыленко. Во всех таких случаях налицо нравственный релятивизм, который должен изучаться как историческое явление, но взятый на вооружение самим историком лишь имитирует объективность, нисколько не приближая к истине.