Проверено временем

А. М. ЗВЕРЕВ

ПРОВЕРЕНО ВРЕМЕНЕМ

Предисловие

Прижизненная его слава была шумной, потом все переменилось: Америка на долгие десятилетия забыла своего былого кумира, и лишь вдали от Америки - а особенно в России - Джек Лондон (1876 - 1916) для новых и новых поколений все так же оставался прозаиком первого ряда. Мастером.

Странная судьба!

Она словно соткана из парадоксов. Вот как по мановению волшебной палочки Лондон, росший в нищете и очень рано узнавший, что такое голод, становится известнейшим литератором, чьи книги расходились огромными тиражами. И тут же рождаются легенды. Кому-то хочется видеть в нем избранника фортуны. А другие утверждают, что он только постиг динамику американского общественного устройства и сумел ею воспользоваться. Разве его триумф не подтверждение давних поверий, что в Америке простор открыт для каждого, кто не обделен энергией и даровитостью?

Пройдет несколько лет, и в "Мартине Идене" (1909) он напомнит горькую истину: пробиваются лишь самые упорные, растратив отпущенные им силы в этой изнурительной, опустошающей борьбе за успех. Но мифы уже укоренились, и никто не воспримет "Мартина Идена" как исповедь. Чтобы в полной мере раскрылся смысл лучшей книги писателя, надо вспомнить разыгравшуюся у всех на глазах драму творческого саморазрушения, какой оказались последние годы жизни Лондона.

Однако что же побуждало его, вознесенного на вершины, и после "Мартина Идена" работать на пределе физических возможностей, точно бы торопя жестокий финал? Над этой загадкой бьются все биографы писателя. И объяснения предлагаются самые разные. Простые до прямолинейности: Лондона растлило обрушившееся на него богатство, литература сделалась для него всего лишь прибыльным занятием и сам он превратился в поставщика занимательной беллетристики, имеющей повышенный спрос на книжном рынке. А иной раз этот тяжелый кризис, приведший к капитуляции, когда Лондону было всего сорок, истолковывают как расплату за страшное перенапряжение, изведанное в юности. В самом деле, выносливость не безгранична, и раньше ли, позже, но должна была наступить минута усталости от исступленной этой работы по двадцать часов в день - без передышек, без поощрений и так долго без сколько-нибудь серьезных надежд на признание: ведь рассказы, которыми будет зачитываться Америка, поначалу раз за разом возвращались к автору с пренебрежительными отзывами редакторов популярных журналов...

В таких рассуждениях есть доля истины, но - не вся правда. Да, Лондону дорогой ценой досталась его репутация одного из самых своеобразных художников начала столетия. Писали о головокружительном взлете и о щедрости выпавшего ему жребия, а в действительности все было намного обыденнее и суровее. Было тяжелое детство, нужда, заставившая пятнадцатилетнего подростка надеть спецовку разнорабочего на консервной фабрике, а потом помощника кочегара на электростанции. Был опасный промысел устричного пирата, а затем командира рыбачьего патруля, охотившегося за браконьерами, которые облюбовали красивую бухту Золотых Ворот у родного Лондону города Сан-Франциско.

Были скитания по Америке в товарных поездах, которыми, увертываясь от контролеров, от океана до океана пробирались в поисках пристанища и работы тысячи отверженных, обездоленных, невезучих, было раннее приобщение к истинам классовой борьбы - оно очень много даст Лондону как писателю. И был Клондайк, охваченный "золотой лихорадкой", которая вспыхнула летом 1897 года, была лихорадочная погоня за счастьем, закончившаяся долгой и трудной зимовкой на Юконе, цингой и полным безденежьем.

С дистанции времени годы, предшествовавшие писательству, могли показаться овеянными романтикой, но точнее сказать, что это было время лишений, невзгод и испытаний на прочность. Лондона не сломили ни нищета, ни равнодушие, каким встречались его попытки завоевать тогдашний американский Парнас. Жизнь смолоду закалила его, воспитав упорство и веру в себя. Не осыпая Лондона благодеяниями, она дала будущему писателю, быть может, самое главное - знание жестоких законов окружающего мира во всей их истинности, способность безошибочно отделять настоящие ценности от всевозможных подделок и фетишей.

В северных рассказах, с которых началось признание, поразила не только необычность ситуаций, персонажей, коллизии, поразил и отточенный нравственный слух, не изменивший Лондону ни разу, в каких бы сложных жизненных положениях ни оказывались его герои. Так будет и в дальнейшем: в книге очерков об английских трущобах "Люди бездны" (1903), в романе "Морской волк" (1904), где последовательно развенчивался индивидуализм. И в статьях, написанных под глубоким впечатлением от русской революции 1905 года. И в "Железной пяте" (1908), говорившей о неизбежности коренного социального переустройства на пути к Эре братства.