Простреленный паспорт. Триптих С.Н.П., или история одного самоубийства

Там, на нарах, на обоих ярусах, лежали скелеты.

На нижнем он сразу же увидел их шесть, с оскаленными желтоватыми черепами, в истлевшей, но еще сохранившей форму тел одежде. Солдатские шапки даже сохранили звездочки. Кирзовые сапоги растрескались и разлезлись по швам.

А на петлицах шинелей просматривались кубари и треугольники.

Нет, все-таки осенью в лесу получше, чем летом. Прохладно, конечно, но зато комары не кусают. Сыро, может быть, но зато воздух какой-то умиротворяющий. На философию настраивающий. Особенно — с большого бодуна и после легкого похмеления.

Шли себе по лесной дорожке два закадычных приятеля, Леха Коровин и Сева Буркин. Не пьяные, но принявшие для здоровья по стопочке. В резиновых сапогах, потертых штанах, латаных нейлоновых куртках китайского производства, свитерах домашней вязки и шапочках с липовой маркой «Рибок» выглядели они почти как братья. Даже морды были одинаково небриты, хотя Леха уже давно развелся со своей половиной, а Сева только собирался.

Конечно, по волне густого перегара, катившейся впереди друзей и расплывавшейся по сторонам — вчерашний самогон исходил — их можно было и за алкашей принять, Но Леха и Сева дошли еще только до стадии пьянства, то есть пили только тогда, когда хотели, а когда не хотели — не пили. Если пьешь, когда не хочешь — что и есть алкоголизм. Правда, без регулярного похмеления жить становилось все труднее, а без регулярного приема трехсот-четырехсот граммов для лучшего пищеварения — скучно.

Коровин и Буркин были особыми, чисто советскими людьми, непонятными по всем параметрам ни мировому империализму, ни его кулацким подпевалам из российского демократического лагеря. В социальном положении, характере, политических взглядах и общем облике обоих приятелей уже прослеживалось будущее бесклассовое коммунистическое общество, правда, в том же неприглядно-недостроенном виде, в каком оно существовало к 1991 году.

Действительно, по месту жительства и социальному происхождению Леха и Сева были селянами. Родились они в деревне, в семьях колхозников, и на данный момент жили там же, в тридцати километрах от железной дороги и еще в сорока — от областного центра. Однако после армейской службы, которую Леха благополучно отбыл в кадрированной мотострелковой части, а Сева — в стройбате, бороться за урожай в родном селе было как-то скучно. Решили зацепиться за город к оказались на вполне приличном Машиностроительном заводе. В те времена он был ого-гэ-го! — в цене. Правда, по этой причине с квартирами там было туго, и даже общага была переполнена. Справедливо решив, что лучше тратить пару часов на дорогу туда и пару часов на дорогу обратно, чем проводить ночь в комнате, где храпят и матерятся, а иногда и наворачивают друг другу по мордам десять-пятнадцать мужиков, Леха и Сева жили в деревне, а в городе работали. После работы принимали в городе, допивали в деревне, а похмелялись или дома, или уже на работе — насколько «трубы горели». Вот так для них шел процесс постепенного стирания граней между городом и деревней. Но самое любопытное, при всей этой пьянке — главным образом, поначалу, до предвыходным, выходным, предпраздничным и праздничным, послевыходным и послепраздничным дням — Леха и Сева вовсе ума не пропили и даже сумели поступить в заочный институт. За пять лет аж по три курса окончили и уже числились на должностях инженеров-технологов. Правда, труд был больше физический, но все-таки иногда и умственный тоже. А чаще всего работали глоткой и матом. Может, смогли бы и дипломы получить, тогда бы грань между умственным и физическим трудом для них совсем стерлась.

Но тут все накрылось. Прежде всего завод. То зарплату не платили по несколько месяцев, то на эти же несколько месяцев в неоплачиваемый отпуск отправляли. И Леха с Севой сами уволились, потому что подрядились в один кооператив матрешки точить. Спрос был рыночный. Красили матрешек, конечно, другие, продавали — третьи, а основные деньги получали четвертые. Потом кооператив накрылся тоже, а Леха и Сева попытались найти работу в колхозе. Но колхоз распустился, мастерские, куда ребята собирались пристроиться, приказал долго жить. Жена от Лехи сбежала, а у Севы — осталась, Так что Леха стал совсем свободным человеком, а Сева — еще не совсем.