Простой план

Мои родители погибли в автомобильной катастрофе спустя год после моей женитьбы. Как-то субботним вечером, пытаясь проскочить на шоссе Ай-75 через пандус, они лоб в лоб столкнулись с тягачом, перевозившим скот. Отец скончался на месте: развороченным капотом автомобиля ему снесло голову, но мать чудом уцелела. Она прожила чуть больше суток — карета «скорой помощи» доставила ее в муниципальную больницу Дельфии с переломами шеи и позвоночника, истекающую кровью.

Водитель тягача отделался лишь легкими ушибами. Его автомобиль между тем загорелся, и в огне заживо сгорел скот, так что уже после смерти матери он предъявил иск о возмещении ущерба. Дело в суде он выиграл, но никакой материальной компенсации так и не получил: ферма наша была заложена, и к моменту своей гибели отец уже находился на грани банкротства.

Моя жена Сара не уставала повторять, что отец сознательно покончил с собой, доведенный до отчаяния растущими долгами. Поначалу я спорил с ней, хотя и без особого энтузиазма. Дело в том, что, анализируя события последних дней, я все больше склонялся к мысли о том, что отец действительно готовился к такому мрачному исходу. За неделю до катастрофы он приехал ко мне на своем пикапе, груженном мебелью. Нам с Сарой она была совершенно ни к чему, но он категорически настоял на том, чтобы мы ее взяли, — в противном случае грозился отвезти на свалку, так что мне ничего не оставалось, кроме как помочь ему сгрузить весь скарб в подвал нашего дома. От нас он поехал к моему брату Джекобу и отдал ему свой пикап.

Настораживало и его завещание, первый пункт которого предписывал нам с Джекобом поклясться в присутствии друг друга в том, что каждый год, что бы ни случилось, в день его рождения мы будем приходить к нему на могилу. Далее в этом странном документе, страница за страницей, шло перечисление имущества нашей старой фермы, и каждый предмет, независимо от его ценности и степени пригодности, был завещан поименно Джекобу или мне. Набор для бритья, метла, старая Библия предназначались Джекобу; разбитый смеситель, пара сапог, пресс-папье из черного камня в форме короны — мне. Разумеется, это было заведомой чушью. Все, что представляло хоть малейшую ценность, мы вынуждены были продать, чтобы покрыть отцовские долги, а хлам нам и самим был ни к чему. Пришлось продать и ферму — обитель нашего детства. Ее купил сосед — сожрал, как ненасытная гигантская амеба, расширив таким образом свои владения. Он сломал дом, засыпал подвал и засеял освободившийся участок соей.

Мы с братом никогда не были особенно близки, даже в детстве, а с годами пропасть, разделявшая нас, становилась все глубже. К моменту описываемых событий между нами уже не было ничего общего — разве что только родители. Их внезапная смерть оборвала и эту последнюю связующую нас нить.

Джекоб — он старше меня на три года, — окончив среднюю школу, поселился в маленькой квартирке над скобяной лавкой в Ашенвиле — городке, где мы выросли, — крохотная отметина на карте автодорог Северного Огайо. Летом Джекоб работал на стройке, а зимой прозябал на пособие по безработице.

Я же продолжил учебу в колледже — единственный из нашей семьи — и окончил факультет управления коммерческой деятельностью Толидского университета, получив степень бакалавра. Потом женился на Саре, своей сокурснице, и мы переехали в Дельфию, что в тридцати милях к востоку от Ашенвиля сразу на выезде из Толидо. Приобрели домик с тремя спальнями — самый что ни на есть провинциальный, обшитый панелями из темно-зеленого алюминия, с черными ставнями, гаражом на два автомобиля, антенной кабельного телевидения, микроволновой печью и толидской «Блейд» — газетой, которая каждый вечер, с наступлением сумерек, мягко шлепалась на наш порог. Каждый день я ездил в Ашенвиль, где работал в магазине комбикормов помощником управляющего и главным бухгалтером.

Между мной и Джекобом не было ни вражды, ни злобы — просто мы чувствовали себя неуютно в обществе друг друга, говорить нам было не о чем, и мы даже не скрывали этого. Не раз, выходя после работы на улицу, я видел, как он спешно проскакивает в первую попавшуюся дверь, лишь бы избежать встречи со мной, — сам я в этот момент испытывал скорее облегчение, нежели боль.