Простительные грехи

Лино

Девятнадцать лет назад

Самара сидела за пианино моей матери, быстро и легко нажимая на клавиши, напевая мягкую мелодию. Я узнал в ней одну из популярных поп-песен, которые слушали девочки в школе, но из-за сладости ее голоса казалось, что песня принадлежит ей, и никому другому.

Нежная. Ясная. Преследующая.

Даже тогда я почувствовал, как все внутри меня напряглось, как что-то натянулось и завибрировало во мне.

Я уставился на нее, когда она запнулась, заметив, что я наблюдаю со своего места рядом с ней на скамейке у пианино, которым никто никогда не пользовался.

С тех пор, как много лет назад с моей матерью произошёл несчастный случай.

Застенчивая улыбка на ее лице заставила меня широко улыбнуться в ответ, но вместо того, чтобы подразнить ее, как десять минут назад, я протянул руку и заправил ее вьющиеся медные волосы за ухо, чтобы не скрывать серо-голубые глаза, которые она прикрывала очками с толстой черной оправой.

— У тебя красивый голос, — прошептал я, пытаясь расправить плечи, чтобы казаться выше. Я не был коротышкой для своего возраста, но мой кузен Маттео уже был выше меня, и девушки стекались к нему. Он говорил, что девчонкам нравятся высокие парни. Вероятно, даже одиннадцатилетним девчонкам.

— Спасибо, — ответила она, и ее щеки порозовели от румянца, который так часто появлялся на ее лице. Она провела руками по своей зеленой юбке, собираясь встать и увеличить расстояние между нами, но я остановил ее, взяв ее правую руку в свою и проведя большим пальцем по странному родимому пятну в форме сердца на ее ладони.

— Однажды, когда мы поженимся, ты будешь петь мне каждый день, — сказал я, наблюдая, как улыбка исчезла с ее лица, а ее поджатые губы приоткрылись от шока.

— Когда мы поженимся? — прошептала она, румянец исчез, и ее золотистая кожа побледнела.

Я кивнул.

— Я собираюсь жениться на тебе.

Она рассмеялась, но я достаточно хорошо знал Самару, чтобы понять, что своим заявлением я смутил ее. Она была моей лучшей подругой и была ею уже много лет.

Я также знал, что у нее есть годы, чтобы смириться с неизбежной реальностью того, что я имел в виду каждое слово.

Мой отец прочистил горло, и я повернулся, увидев, что он стоит в дверях со скрещенными на груди руками. Я сразу сдулся, но улыбнулся, чтобы успокоить Самару. Я знал, что она беспокоится о нашей дружбе, знал, что она беспокоится о том, что неодобрение отца за то, что она участвует в моей жизни, будет иметь последствия для меня.

Но не было ничего, чего бы я не сделал, чтобы Самара была в моей жизни.

Даже столкнуться лицом к лицу с гневом отца.

— Все в порядке, — прошептал я. — Я уверен, что твоя мама скоро закончит. Увидимся завтра в школе.

Она кивнула, посмотрев широко раскрытыми глазами на моего отца, прежде чем метнуться на чердак, где жили она, ее мать и ее брат Явин. Ей пришлось пройти мимо отца, чтобы протиснуться в узкий дверной проем, и на мгновение меня охватила паника, что он может дотронуться до неё.

Причинить ей боль, чтобы наказать меня.

Но она ушла невредимой. Я знал, что мне так не повезет.

— Я думал, что говорил тебе прекратить общаться с детьми уборщицы, — отрезал он, и я знал, что Самара была недалеко, чтобы не услышать его. Это было намеренно. Все связанное с моим отцом было преднамеренным действием, частью больших игр, в которые он играл, чтобы получить контроль над всеми в своей жизни.

Мне придется снова уговаривать Самару, потому что каждый раз, когда он проделывал этот трюк, она не хотела вставать между отцом и сыном. У меня не хватало духу сказать ей, что кулаки моего отца уже были между нами, и в этом промежутке не было места ни для кого другого. Не тогда, когда она все еще оплакивала потерю отца, которого даже не помнила, и не тогда, когда именно она беспокоилась о моих порезов и синяков.

— И я говорил тебе, Явин и Самара — мои друзья.

Я встал со скамейки, аккуратно и с трепетом закрывая крышку. Все мои самые сильные воспоминания о матери были связаны с этим пианино, и я знал, что однажды у меня будут такие же воспоминания о Самаре.

— Ты сказал ей, что женишься на ней. Позволь мне сказать предельно ясно, Анджелино. Этого никогда не случится. Пока я жив. Ни один мой сын не женится на еврейском отродье. — Я молчал, потому что знал, что спорить с ним бессмысленно. Но однажды я сделаю все возможное, чтобы обрести счастливую жизнь. Жизнь, в которой мой отец не будет диктовать мне мои действия.

Я не удивился, когда его длинные ноги пронесли его через всю комнату, чтобы сократить расстояние между нами. Удар его ладони по моей левой щеке тоже не был шоком, и я едва вздрогнул. Он поступал и гораздо хуже.

— Ты понял меня, мальчишка?

Я поморщился, и сжав зубы, пробормотал.

— Да, отец.

Это был не первый раз, когда я лгал.

И это будет далеко не последний.

Самара

Я побежала.