Прощёное воскресенье

Александра Милошич

Прощёное воскресенье

Мудрость соблюдает в целомудрии: когда мудрость

войдет в сердце твое, тогда рассудительность будет

оберегать тебя, дабы спасти тебя от жены другого, от чужой.

Дом ея ведет к смерти.

Ветхий Завет, Притча Соломона

1

Прошло уже более двадцати лет с тех пор, как я оставил службу на Кавказе и с семьёй из Кисловодска перебрался жить в Рязанскую губернию, в имение моей жены Марии Григорьевны Головиной, а воспоминания о прошедшем времени, словно клеймо на челе, не отпускают, словно бич преследуют и не дают душе моей покоя.

Позвольте рассказать вам историю мою, историю несчастного человека – раба любви, раба распутства. О целомудрии тогда я и не помышлял и мудрость в сердце не впускал: за счастье считал женщин да пьяные офицерские кутежи.

Все началось с того, что я был назначен помощником полкового командира Григория Петровича Головина, полк которого дислоцировался в Ставропольской губернии. Отпраздновав свои двадцать четвёртые именины, уже в начале июня, распрощавшись с матерью и отцом, из Одессы я отправился в Ставрополь. Тогда наша семья жила в поместье Малинцы недалеко от родного города. Брат мой, Кирилл Павлович, уехал незадолго раньше меня в город Моздок Терской области, где вскоре будет убит горцами, так и не оставив после себя потомков. Долго будут горевать отец и мать, сильно его гибель ослабит их здоровье, но это всё потом… Отец же не возлагал на меня больших надежд, считая безрассудным и ненадёжным, а мать любила, любила вопреки всем моим порокам и себя винила прежде, что таким я уродился.

Итак, 15 июня 1874 года, вечером, я прибыл в Ставрополь, поступил в расположение. Находился я тогда при топографическом отделении действующей армии, занимавшейся сбором различного рода статистических сведений. В конце июня пришёл приказ о причислении меня в геодезический отряд для съёмки горной местности. А в начале июля кавказское армейское командование разработало план-маршрут восточной части черноморского побережья, согласно которому я, получив задание от руководства, отправился в бухту Туапсе, юго-восточной части мыса Кадош. И какого было моё удивление, когда вместо броненосного судна, я увидел старенькую торговую шхуну. А для защиты от морских горских пиратов – у меня всего лишь револьвер. «Не густо», – подумал я, а что делать, хоть с 1870 года Россия и сняла с себя ограничения в военном кораблестроении на Чёрном море, но никакой боевой флотилии там не имела.

В день отплытия погода стала портиться, лёг густой туман, странное чувство тревоги одолевало меня. Поднявшись на борт судна, я, в качестве вахтенного начальника двухмачтовой шхуны «Азов», вступил под командование капитана-лейтенанта Фёдора Пархоменко, человека знающего своё дело. Мы быстро нашли общий язык, он проводил меня в каюту, где я и расположился. Странный, отвратительный запах стоял там – как следствие бесцеремонности и халатности, царивших тогда на данных судах. Осмотревшись вокруг, одно обрадовало меня, что путешествие моё будет недолгим. Взяли мы тогда курс до Сочи. Там, в порту, я и должен был сойти, а шхуна следовать дальше, до Сухуми. Пока я располагался и привыкал к своему новому убежищу, сверху послышалась какая-то непонятная возня, гортанный говор вперемешку с криками. Я быстро поднялся наверх судна. Всё офицерство и команда были уже там. На палубе передо мной стоял молодой черкес, который с матросом чуть ли уже не дрался; позади, в темноте и тумане, я углядел чуть заметно мелькающие тени и услышал уставшие и отчаянные женские голоса, – это были пленные черкешенки, которым предстояла дальняя дорога до Константинополя, где молодых девушек раскупали богатые люди. У горцев издревле практиковалось отдавать за хороший калым своих юных дочерей, а у девушек появлялась надежда на богатую жизнь в доме паши, а то и в гареме самого падишаха. Девушки были очень юны, самой молоденькой едва было четырнадцать. Тогда, тёмной ночью, я насчитал их около трёх десятков. Глядя на их измученные и жалкие лица, поручил выделить им помещение в кубрике. Двое из трёх горцев сопроводили женщин и остались со своими единопленницами, а последний, который более-менее владел русским, продолжил спорить с матросом Гнедым. Позже я выяснил, что его не устраивала взимаемая плата за перевоз пленниц, которая несколько возросла.