Просфора игумена Сергия

— Весь горит, — сказал безразличным тоном лагерный врач, — температура сорок один и три. Двух сторонне воспаление лёгких. Мокрота ржавая, то есть с кровью.

— Кашляет-то как! Плотник он хороший, — сообщил бригадир. Он пришёл проведать своего подчинённого.

— Сочувствую.

— Может, отойдёт? — с надеждой в голосе спросил бригадир.

— Ага! В лучший мир. Анальгин я на него перевожу, а больше мне его лечить не чем.

— Жаль. Плотник он от Бога.

— Такие слова не надо говорить, — нахмурился врач. — Хрущёв затеял антирелигиозную компанию. Обещал показать последнего попа по телевизору. А ты — Бог! Услышат, доложат, кому следует, и ты вертолёт за праздник видеть будешь!

— Да куда дальше-то? И так за Полярным кругом!

— Поверь — найдут.

Бригадир молча посмотрел на врача и, согласившись с ним, промолвил:

— Пожалуй, могут.

— Какая у него статья?

— Тунеядство и получение не трудовых доходов.

— Поразительно! И при всём при этом хороший плотник?

— Охренительный, — сказал бригадир, и в его голосе слышалась жалость и досада.

— С такой статьёй. Чудеса в решете: дыр много, а выбраться нельзя.

— Да, — вздохнул бригадир, — не выбраться. Ну, ладно, бывайте.

С этими словами он надел ушанку и направился к выходу.

Врач кивнул головой и с любопытством посмотрел на больного.

На койке лагерного лазарета лежал человек, когда-то видно сильный, но сейчас очень худой от недоедания и тяжёлой работы, с многодневной щетиной, лысый, на лбу капли пота от жара, лицо красное. Он лежал с закрытыми глазами, лихорадка его била и он дрожал под тонким лагерным одеялом, время от времени заходясь в надрывном кашле.

— Как себя чувствуете, Осип Игнатьевич? — спросил врач.

— Великолепно! — слабым голосом ответил больной. — Только я Никодим.

— А по документам: Седов Осип Игнатьевич, сорока пяти лет отроду. Шифруетесь? Ровесник революции, а тунеядец. Не стыдно?

Больной с трудом открыл глаза и посмотрел на врача упрямым взором:

— Я монах Троице-Сергиевой Лавры.

— Это где такая?

— В Загорске, под Москвой. Постриг принял с именем Никодим. Работал там и молитвы творил.

— А! Ну, понятно, почему тунеядец. Молитвы читать — не мешки ворочать!

— Бывает, что легче мешки ворочать. Лукавый силён. Я тоже не верил, пока сам не попробовал. Патриарх Алексий имеет медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне».

Монах помолчал и добавил:

— И «За оборону Ленинграда».

Больной тяжело дышал, закашлял и опять закрыл глаза. Врач посмотрел скептически:

— Ага! Верю! Сам болтун.

Больной открыл глаза и посмотрел на врача внимательно.

— Не знаю, может, ты и болтун.

— А ты обманщик! Врёшь, а вам люди деньги за это несут. И не стыдно брать-то? Вот они — не трудовые доходы!

— Это пожертвования от чистого сердца. Люди в храме находят утешение. Скорби в миру много.

— Почему честным трудом не хочешь зарабатывать?

— Я перед тобой исповедоваться не буду. Господь знает.

— Гордый.

— Смиренный.

— А топором, правда, хорошо владеешь.

— Правда. Я плотником в мирской жизни был. А в войну сапёром был, мосты через реки наводил.

— О! Да ты геройская личность! — в голосе врача слышался сарказм.

— Не знаю. Каким Господь уподобил создать, такой и есть.

— Да? Ладно, лежи, Осип Игнатьевич, к утру предстанешь пред своим создателем.

— И пред твоим тоже.

— Нет, я не верю. Я просто сдохну, и превращусь в прах земной!

— Аминь! Каждому будет да по вере его!

— Ну-ну. Какая тут вера? У вас девственницы рожают, кусты огнём пылают, да не сгорают, да ещё и говорят при этом.

— Писание знаешь?

— Интересовался. Только чудес не бывает.

— Всё по воле Его.

— Блажен, кто верует, легко ему на свете.

— И это правда. Грибоедов знал, что писал.

— Это ирония.

— Это Евангелие: «Кто будет веровать, и креститься, спасён будет».

— Даже перед смертью не сдаёшься.

— Привычка с войны: никогда не сдаваться.

— Попробуй выиграть этот бой, солдат.

— «Блажен, кто верует, тепло ему на свете», — отозвался, стуча зубами больной, трясясь под одеялом.

— Воюй, солдат.

Врач развернулся, вышел из палаты, предварительно выключив свет.

В палате больной был один. Это что-то вроде изолятора. Боялись, что болезнь может быть заразной, инфекционной.

Монаху было собственно всё равно. Мысленно он уже простился с жизнью. Единственное о чём он жалел, так это, то, что он умирает не в святой земле Лавры. Он лежал и смотрел в темноту, вспоминал жизнь свою.

В мае прошлого года, как вышел этот указ «Об усилении борьбы с лицами (бездельниками, тунеядцами, паразитами), уклоняющимися от общественно-полезного труда и ведущими антиобщественный паразитический образ жизни», не всех насельников монастыря удалось отстоять и по промыслу Божьему отправили их на севера.

Вот и ему грешному дали год за тунеядство в колонии общего режима и три года поселения. Максимальный срок. За что на него так прокурор и судьи взъелись? Наверное, за медали на рясе. У монаха, как и у солдата мало личных вещей. Да они и не к чему. Но медали это его, личные, честно заслуженные. И орден Славы третьей степени, тоже его заслуженный там, на мосту под огнём противника.