Профессор Вильчур

Профессор Ежи Добранецкий медленно положил телефонную трубку и, не глядя на жену, внешне безразличным тоном сказал:

– В субботу у нас общее собрание Совета докторов.

Пани Нина, не отводя от него пристального взгляда, спросила:

– И что еще нужно было Бернацкому? Это же он звонил?

– А… мелочь. Некоторые организационные вопросы, – отмахнулся Добранецкий.

– Она слишком хорошо знала мужа, чтобы под маской безразличия не разглядеть тревогу, чувствовала, что на него снова свалилась какая-то неприятность, что он снова потерпел поражение, мучительное поражение, что ему опять не повезло и что все это он хочет скрыть от нее. Ах, этот слабый человек, не умеющий бороться! Позицию за позицией он сдает другим, и его все больше отталкивают в тень, в ряды серых, второразрядных докторов. В эту минуту она почти ненавидела его.

– Что нужно было Бернацкому? – спросила она подчеркнуто холодно.

Он встал и, шагая по комнате, снисходительно заговорил:

– Разумеется, они правы… Вильчур заслужил… А мне на отдых. Столько лет был председателем Совета… Но мы же не можем забыть, что Вильчуру причитается какая-то моральная компенсация за все его несчастья…

Пани Нина рассмеялась. В ее больших зеленых глазах сверкнула ирония. В искривленной линии губ, этих прекрасных губ, которые манили его даже на работе, выразилось почти отвращение.

– Компенсация?.. Но он уже давно получил ее с избытком! Ты, наверное, ослеп! Отнимает у тебя одну должность за другой. Лишил тебя руководства клиникой, студентов, пациентов, доходов… Компенсация!

Добранецкий нахмурил брови и тоном, не терпящим возражения, произнес:

– Все это он заслужил. Вильчур – известный ученый, гениальный хирург.

– А кто же ты? Шесть лет назад, когда я выходила за тебя замуж, мне казалось, что ты сам считаешь себя лучшим хирургом и славой в науке.

Добранецкий сменил тон. Опершись о край стола, он наклонился над женой и ласково заговорил:

– Дорогая Нина, ты должна все-таки понять, что существуют определенные градации, определенная иерархия, разные способности и значимость людей… Как же ты можешь упрекать меня в том, что я достаточно самокритичен, что бы признать, что уступаю Вильчуру по многим позициям?.. Хотя…

– Хотя, – поймала она его на слове, – не о чем говорить. Ты хорошо знаешь мое мнение по этому вопросу. Если у тебя не хватает достоинства и воли для победы, то у меня этого достаточно. Меня не устраивает роль жены какого-то нуля. И предупреждаю тебя, если дойдет до того, что, в конце концов, ты будешь вынужден переехать в какое-нибудь Пикутково, я с тобой не поеду.

– Нина, не преувеличивай.

– О, именно этим все и кончится. Ты думаешь, я не знаю. Уже сейчас Вильчур покровительствует доценту Бернацкому. Они столкнут тебя! Мне не за что выкупить шубу у скорняка! Тебя, конечно, это не волнует, но я этого не потерплю! Я создана не для того, чтобы быть женой какого-то нищего. И предупреждаю тебя…

Она не закончила, но в ее голосе отчетливо прозвучала угроза.

Профессор Добранецкий тихо сказал:

– Не любишь ты меня, Нина, и никогда не любила…

Она покачала головой.

– Ошибаешься. Но любить я могу только настоящего мужчину. Настоящего, это значит такого, который умеет бороться и побеждать, который готов пожертвовать всем для своей любимой женщины.

– Нина, – произнес он с укором в голосе. – Разве я не делаю все, что только в моих возможностях?

– Ты ничего не делаешь. Мы становимся все беднее, с нами все меньше считаются, нас отодвигают в тень. А я не создана жить в тени, и помни, что я тебя об этом предупреждала!

Она встала и направилась к двери. Он окликнул ее:

– Нина!

Она повернулась. В ее глазах, еще минуту назад полыхавших гневом, он увидел ужасающий холод.

– Что еще ты хочешь мне сказать? – спросила она.

– Чего ты хочешь от меня?.. Как я должен поступить?..

– Как?.. – она сделала три шага ему навстречу и отчетливо произнесла: – Уничтожь его! Убери с дороги! Стань таким же беспощадным, как он, и тогда сможешь сохранить свое положение!

Она задержалась на минуту и добавила:

– И меня… Если для тебя это имеет какое-нибудь значение.

Оставшись один в комнате, он тяжело опустился в кресло и задумался. Нина никогда не бросала слов на ветер. А он понимал, что любит ее, что без нее жизнь утратила бы всю прелесть и потеряла бы всякий смысл для него. Когда шесть лет назад он просил ее руки, то имел основания считать, что не просит одолжения. Правда, он был значительно старше ее, но вполне преуспевающим, популярным, да и слава не обходила его. Здоровье его тоже не подводило.

Последние три года оказались для него роковыми. Служебные и материальные неудачи подорвали нервную систему. Он, действительно, скрывал от Нины повторяющиеся приступы желудочной боли, но не в состоянии был скрыть их результаты. Он все больше полнел, плохо спал, на отекшем лице появились зеленые мешки под глазами.