Проехали Сартану

   Сутулый мужчина и тощий подросток с сиреневой челкой шли по извивающемуся змеей деревянному мостику, который удерживали, чтоб переправа не ускользнула в порожистую реку, толстенные железные канаты. Отчим чертыхался, постоянно стряхивая пятерней пот со лба, и шуршал пакетом, который все норовил выпасть из его мокрых ладоней. Артём с завистью посматривал на ребят, которые пульками из рогатки, один за другим, прыгали в тёмную воду.

– Подержи, прикурю, –   мужчина протянул пакет сразу, как преодолели мост. Спрятавшись под раскидистой берёзой в теньке, отчим прикурил.

Артём держал на вытянутых руках маму. В полиэтиленовом пакете с надписью «Перекресток». Ему стало холодно. Хотя жара стояла небывалая, от зноя даже листья на деревьях пожелтели. А его заколотило в ознобе, когда ручка неожиданно оборвалась и из мешка выглянула черная урна.

– Не боись, не укусит.  Отмучилась. Радоваться надо, – отчим выкинул окурок и траурная мини – процессия двинулась на кладбище по лесной тропинке.

    Тёма вспомнил, как лазил в здешнем лесу по окопам, все ещё заметным среди кустов, с другом Пашкой. В поисках гильз, что лежат тут ещё с войны. Даже, когда на костре один патрон взорвался, ему не было так страшно в этом сосновом лесу. Как сейчас. На кладбище уже ждал копач с лопатой, тётя Фира, мамина подруга, и бывшая бабушкина соседка, Марья Фёдоровна. Нещадно кусались комары, маму подхоронили, взрослые бросили по горсти земли. Что–то говорили Артёму, а он, словно зачарованный, глазел, как поодаль хоронили солдата.

     Казалось, что флаг России поник и плачет в безветрии, а венки с чёрными лентами в руках у сослуживцев очень тяжелые. Военные дали прощальный залп. Гроб опустили. Пробирающий до холода внутри крик женщины. Артём хоронил мать, а слёз не было. Грубый окрик отчима отвлек от похорон воина. С гранитной плиты укоризненно глянула бабушка. Тётя Фира что–то спросила про цвет волос. Марья Федоровна приобняла.

– Хочешь, у меня побудь, пока каникулы–то, сиротинка!

– Не, я домой, че тут делать, в вашем кринжовом колхозе? Мне с дноклами норм!

 Баба Маша отстранилась и покачала головой. Артём ускорился прочь.

– А мать помянуть? Эй, зверёныш? – нагнал отчим, скрюченный, словно погнутый гвоздь. Раздражённо дёрнул Артёма за плечо. Тот скривил губы до синевы, напрягся, смахнул длинную сиреневую чёлку и медленно повернулся к мужчине:

– Отстань! Я её давно похоронил… – взгляд с чёрными линзами прошил отчима насквозь. Взрослый мужик напыжился, обомлел, отвёл глаза, – тогда ещё, когда тебя в дом притащила. Ты мне никто! – бросил, словно плюнул под ноги, последнюю фразу подросток.

    Распрямил плечи с хрустом. Ускоряя шаг, держался неестественно прямо. Будто своей гордой осанкой пытался унизить отчима, осадить. Сутулый человек в чёрной футболке прикурил и смахнул подлую слезу кулаком. «Зверёныш, ей Богу».

   Из оцепенения вывел мальчишеский крик:

– Ты предупреждай, как домой придёшь, квартира теперь моя!

– Стой, стой, кому говорю! – мужчина рванул за парнем, почти нагнал у деревянного мосточка.  Змеиным хвостом махнула подвесная переправа. И отчим плашмя плюхнулся на доски, чуть не улетев в реку.

– Чёрт с тобой, – выругался сквозь прокуренные зубы мужчина. Подоспевшие женщины помогли подняться.

– Тяжело ему, Лёвочка, без матери – он как щепка в океане. Дай время! – Марья Петровна погладила мужчину по руке. – Дай время!

– Не нужно ему время! Рита была при смерти, он заглянул к ней? Хоть раз спросил, как она? Наплевать ему на всех! Лишь бы компьютер, наушники в полбашки, и интырнэт. Вырублю все на фик, комп на авито продам, посмотрю, как заговорит. Сегодня же!

– Не пори горячку, останься у нас, – пухлая румяная Фира с прилипшими от жары ржавыми кудрями на висках вцепилась в его локоть.

– Да, помянуть надо Ритку!  Тоже верно!

– Пошли, пошли родимый, ты –то ведь тоже у нас осиротел! А чужой ребёнок как бородавка. Вот скажи, Марь Петровна. Усыновил ещё. Ты молодой, своих надо, а этот, – Фира махнула рукой в сторону сгрудившихся двухэтажек, будто стайка опят на пригорке. – Этот – отрезанный ломоть. Пару лет и в армию отправишь.

– Три года.

– Чему учишь? Бог детей не дал, вот как кукушка и мыслишь. Эх, – бабка Марья ткнула пальцем в бок дородной дамы. Лёвушка, не обессудь, поминайте без меня, в огород пойду, жара ж страшная – поливать надо. Ей, на том свете, толку мало от нашенских пустых разговоров. Бывайте.