Продаются ботиночки

«Продаются детские ботиночки. Неношеные»

Прямо как у Хемингуэя, ей богу. Или кто там выдал этот лаконичный шедевр, о который спотыкаешься на каждом углу в сети, куда ни сунься?

В который уже раз это объявление лезет в глаза? Красные ботинки очень маленького размера на фоне голубого детского одеяла. Скорей бы их уже продали.

– А чего смурной-то такой?

Тюбик, что б его. Я машинально растягиваю рот в ответ на вопрос, а он не унимается:

– Тебя взяли! Тебя взя-а-али! Это Гугл парень! Я бы сейчас орал во всю глотку – пусть Москва и Подмосковье знают: «МЕНЯ ВЗЯ-А-АЛИ!». Нет, и всё-таки ты везучий сукин сын! Надо же… проекты в портфолио одинаковые, образование идентичное, опыт тоже похож – тебя они хотят, меня нет. Почему?

– Понятия не имею, – трясу башкой.

– Может, я рожей не вышел?

– У них там толерантность… black life matters и всё такое.

– Слушай, ты это… когда там будешь… замолвишь за меня словечко?

– Замолвлю.

Тюбик, он же Карнаухов, он же Слава, он же коллега и компаньон по обеденному перерыву – в целом занятный и не напрягающий персонаж. Обычно его лепет или… очередной трепет отлично развлекают в процессе принятия пищи, отвлекают на время от рабочих задач, потому что мой мозг даже в исключительно физиологические моменты занят продумыванием алгоритмов. «Креативность – это не творчество, это активный поиск возможностей сделать жизнь пользователя проще, лучше, приятнее» – девиз арт-директора Геннадия Артемьева и моей почти уже бывшей конторы.

– И что… если не секрет, прям двести штук дали на старт?

– Четыреста восемьдесят шесть.

– Мать… …. …. Это на сколько больше, чем здесь?

– В пятнадцать раз.

– На какой уровень ты попал?

– Шестой.

– А подавался на пятый?

– Да.

– Ну, знаешь… Ты когда уезжаешь-то?

– По контракту должен доработать две недели и могу валить.

– И?

– Сразу и уеду.

– Вот так сразу?

Славик ненадолго замолкает и даже становится серьёзным.

– Только не говори, что тебе будет меня не хватать! – его внезапная серьёзность трогает и веселит одновременно.

– Что, совсем ничто не держит? – спрашивает вдруг.

Меня бросает в жар. Какой… меткий вопрос задан! Словно я опять на панельном интервью, и трое прожжённых эйчаров тыкают в меня психологическими зондами.

– Квартиры своей нет. Имущества особо тоже… машину продам. Велик и кое-какое спортивное снаряжение, если хочешь, можешь забрать себе.

– Заберу, спасибо. Родственники? Ты никогда о них не говорил…

– Только дальние. И не в Москве. Да я их, честно говоря, никогда и не видел.

– Что, и личной жизни нет? А Лана?

Я пожимаю плечами.

– Ну, брат, ты даёшь. Выходит, и впрямь ничто не держит.

Помолчав с минуту, Славик считает уместным добавить:

– Я всегда знал, что ты гений и немного того… дикий что ли, – смеётся, – но что б до такой степени…

– Слава, ты никому пока не говори. Особенно начальству.

– Звучит так, будто ты не уверен… Не дури, ладно? Но, замётано, брат.

Вечером, когда мы, закинув рюкзаки на спину, спускаемся в лифте, он снова давит на больную мозоль.

– Знаешь, смотрю я на тебя сегодня, и какой-то ты сам не свой.

– Неспокойно что-то. Как-то.

– Из-за чего?

– Не знаю.

В стену лифта вмонтировано зеркало. Я в курсе, что оно тут есть, но никогда раньше в него не заглядывал. Сейчас на меня уставилось лицо. На вид лет двадцать восемь, хотя на самом деле только двадцать шесть, радужки карие, вместо зелёных, щёки, бритые только потому, что сегодня с утра была встреча по Зум с рекрутёром, и синяки под глазами, очевидно, по той же причине.

– Да не парься ты. Английский выучишь, разберёшься. Твои мозги тебя не подведут, я уверен. И всё-таки, не забывай обо мне.

– Не забуду.

Интересно, каким я был пять лет назад?

Я вглядываюсь в собственные глаза и пытаюсь вспомнить. Девчонки в интернате легко мне давались, утверждали, что красавчик. Пацаны считали смазливым и угрожали лишить девственности. Когда угрозы дошли до дела, и передо мной встал выбор драться до полусмерти или поддаться, я свою внешность возненавидел. Тот эпизод имел для меня как ожидаемые последствия – три недели в стационаре, так и неожиданные – авторитет в коллективе. От нового приобретения мне не было никакого проку: девочки давались так же активно, как и раньше, а дружбу я ни с кем не водил, потому что общество самого себя всегда ценил больше.

В этом она и упрекнула меня тогда. Я это хорошо запомнил.

– Ты чёрствый чурбан. Тебе никто не нужен, потому что у твоего сердца хватает энергии только чтобы писать код.

– Думаю, это делают мои мозги. А сердце всего-навсего качает кровь, чтобы в мозг вовремя поступали кислород и глюкоза.

– Я никогда ещё не встречала настолько холодного человека.

Мне не нужно никуда идти, даже вставать не нужно: кухня тесная – только руку протяни и шкаф с аптечкой к твоим услугам.

Она молча смотрит, как я распаковываю градусник и засовываю себе в рот.

– Говорят, в заднице измерения более точные! – комментирует мои действия, и её голос, надо сказать, не теплее меня.

Градусник пикает, я вынимаю его изо рта, проверяю – 37.1.

Показываю ей.