Приятное общество

Карлос Фуэнтес

(Рассказ)

Перевод с испанского А. Богдановского

-----------------------------------------------------------------------------------

Перед смертью мать Алехандро де ла Гуардии сообщила ему, что, во-первых, отец его, Себастьян де ла Гуардия, не оставил сыну в наследство ничего, кроме сильно запущенной квартиры на Лилльской улице. Это кое-что. Но продавать не стоит — много за нее не выручишь. Можно, как и раньше, сдавать. Жить на ренту — семейное, так сказать, призвание. Что тут такого. Не в этом дело.

Дело в тетках. В сестрах матери. Дед и бабка Алехандро де ла Гуардии сбежали из Мексики, едва лишь раскатились первые громы революции, поскольку были уверены: если даже сапатисты, проводя свою аграрную реформу, отнимут у них имения, они безбедно устроятся в Европе, потому что давно уже вложили деньги в недвижимость, акции, драгоценности… И всякое такое.

— Твой отец был мот. Он, знаешь, принадлежал к тем аристократическим сынкам, которые, хоть и отлично прижились во Франции, всю жизнь боялись, что их воспринимают как метеков, пришлых, чужаков, и терпят лишь за то, что у них есть деньги. А главное, за то, что они их тратят.

Начало разорению положил дед. Он решил, что европейцы примут его, если он будет устраивать грандиозные званые ужины, пышные костюмированные балы, вечера русского балета, путешествия на яхте… И за двадцать шальных и развеселых лет пустил по ветру половину состояния.

Отец пошел по его стопам и просадил вторую половину. В один прекрасный день у него осталась только кучка золотых монет по сто франков. А сеньора де ла Гуардия, мать Алехандро, смиренно и безропотно смотрела, как тают эти монетки, словно фишки в руках ловкача-крупье.

— А когда растаяли, твой отец всю ночь в отчаянии пробродил по Парижу. Утром его нашли мертвым. Что ж, хоть на это у него хватило совести…

Донья Люсия Эскандон де ла Гуардия сдала в аренду квартиру в доме на Лилльской улице, рядом с особняком Богарнэ, а сама перебралась в трехкомнатную мансарду за площадью Сен-Сюльпис. Давала уроки кулинарии и растила сына, оставшегося сиротой в девять лет. И вот теперь, изнуренная болезнью, погруженная в свои думы, почти всегда безмолвная, словно печаль лишила ее дара речи, она узнала, что жить ей осталось месяц, самое большее — два, и разверзла уста с намерением высказаться и дать последние наставления Алехандро — всем на свете обязанному ее героической и жертвенной материнской любви, получившему «весьма удовлетворительно» на беспощадном экзамене на степень бакалавра, не сделавшему карьеры и подвизавшемуся на мелкой должности в мексиканском туристическом агентстве, в совершенстве владевшему испанским языком, опять же благодаря упорству и настойчивости матери — «даром ничего не дается», — которая, давно уже смирившись, согласилась работать с представителями новой мексиканской власти, хотя и отказывалась поддерживать с ними какие бы то ни было отношения, кроме официальных, не говоря уж о том, чтобы сблизиться или подружиться.

Так что же во-вторых?

— В Мехико живут мои старшие сестры — твои тетки. Они ухитрились сохранить собственность, обзавестись счетами в американских банках и, подозреваю, — припрятать драгоценности. К выходкам твоего отца всегда относились с досадой и презрением. Никогда не помогали мне, зато постоянно кололи глаза тем, что я «вышла за этого транжира».

Донья Люсия вздохнула так, словно в ее обреченных легких оставались последние пузырьки воздуха.

— И что же ты мне предлагаешь, мама? Отправиться в Мексику и улестить их, чтоб не забыли меня в завещании?!

— Именно это. У них нет никого на свете. Обе остались старыми девами. Постарайся им понравиться.

Она помолчала, но не потому, что возникла необходимость передохнуть.

— Две злобные старые девы.

— Как их зовут?

— Мария Серена и Мария Сенайда. Но не суди по именам, сынок: Сенайда — как раз подобрее, Серена — совсем злющая.

— Наверно, с годами они переменились…

— Чудес не бывает. Прекрасно помню, как в детстве они меня мучили — связывали по рукам и ногам, прижигали свечкой босые ступни, запирали в уборной…

— Может быть, к старости изменились…

— Горбатого могила исправит, — пробормотала донья Люсия.

Алехандро послал ей улыбку «современного» человека, бесконечно далекого от обид, когда-то нанесенных в Новом Свете.

— Ладно, постараюсь понравиться.

— Постарайся, Алехандро. С тем, что дают тебе служба и аренда нашей квартиры, ты никогда не выбьешься из нужды…

Она погладила его по щеке:

— Mon petit choux. Плохо тебе будет без меня.

Алехандро снова улыбнулся, хотя эти ее слова оказались последними.