Присутствие духа

«Скоро — мое рождение», — подумал Воля. 19 июня ему исполнялось 15 лет, но уже заранее, чуть не за три недели до этого дня, решено было перенести торжество и пиршество на двадцать второе: воскресный день. В семье всегда праздновали день Волиного рождения и всегда исподволь готовились к этому празднеству, в почти полной тайне приберегая для сына сюрпризы, о которых он полузнал, так что день рождения становился чем-то вроде летней Елки.

Воля помнил все эти семейные торжества, начиная с того, от которого сохранился в памяти лишь высокий стол, накрытый белой скатертью, стоявший прямо на траве. Он забрался с одним мальчиком под этот стол, им было уютно, как в маленьком домике, и они там играли, пока их не вытащили на яркий солнечный свет, косо бивший сквозь ветви ели, чтобы выпить за их здоровье. А потом был день рождения, запомнившийся маленькой ссорой между матерью и отцом и тем, что в тот день он впервые узнал стыд, от которого вдруг бросилась в лицо кровь и запылали уши точно от жара… Должно быть, ему исполнилось тогда шесть лет. Стоя на стуле, он прочитал басню «Стрекоза и Муравей», потом возгласил, как научила мать: «Сергей Есенин», и стал декламировать стихи, начинавшиеся так:

Он их затвердил с голоса матери, не понимая, и читал, не понимая, почему так смеются сейчас гости. Особенно потешались две женщины, когда утомленно, как его научили, он прочитал:

Ему показалось, что он понимает, в чем дело: вероятно, смеялись над тем, что к такому маленькому мальчику мог кто-то сесть на колени, — его ведь, наоборот, самого все брали на руки. Он и сам засмеялся тут и хотел было продолжать, но отец неласковыми руками снял его со стула и поставил на землю. Потом, показав на него матери, сказал: «Он — не попугай». И самому Воле: «Не повторяй, чего не понимаешь!»

И еще долго потом Воле довольно было вспомнить резкое слово отца, как у него тотчас вспыхивали уши…

А много позже был другой день рождения, тоже вспомнившийся теперь, в канун пятнадцатилетия, — он легко извлекался из запасников памяти, полный подробностей и будто совсем недавний.

…До самого вечера он не знал, придет ли к нему в гости Рита. Она еще ни разу не была у него дома, и тут как раз день рождения, но ее поссорила тогда с ним одна девчонка из их класса, которая любила наговаривать одним ребятам на других всякие небылицы. В тот день у Воли с Ритой было трудное объяснение — первое в их жизни. Трудность его состояла, во-первых, в том, что Рита не желала и даже просто не могла («не могу — понял?») повторить, что болтал о ней Воля, по словам той девочки. Воля же принципиально отказывался опровергать неизвестно что. Он только заверял, что не говорил о ней ничего обидного. А Рита требовала клятв.

В этом была вторая трудность объяснения, потому что Воля считал, что ему должны верить и так. Друзья знали, что он не врет. Однако он пересилил себя и не прервал разговора.

— Даешь пионерское? — спросила Рита. Он дал пионерское и подумал: «Точка».

— Даешь под салютом? — спросила Рита, пронзительно в него всматриваясь.

Он дал «под салютом» и решил, что теперь уж — все. И тут ему открылась третья, главная, трудность объяснения: оно не имело конца.

— Клянешься здоровьем отца и матери? — спросила Рита, глядя на него так, точно изо всех сил предостерегала его от кощунства.

Это было ужасно. При чем тут были отец и мать?.. И потом, значит, пионерские клятвы не имели для нее силы? Зачем тогда было их брать?

— Клянешься? — торопливо повторила она, кажется подозревая уже, что он не рискнет здоровьем родителей и этим себя выдаст.

Все-таки ему не хотелось, чтоб она считала, будто он о ней сплетничал…

— Клянусь! — произнес он с мукой и сейчас же нетерпеливо, тревожно, как она, спросил: — Ты мне веришь?!

— Верю, верю всякому зверю… — отвечала Рита, «Мне, значит, тем более», — успел он подумать с облегчением.

— …а тебе, ежу, погожу, — докончила Рита.

Какое разочарование! Что теперь было делать? Объясняться сызнова?..

Им было тогда по 12 лет, и теперь, когда ему должно было стукнуть пятнадцать, Воля вспоминал об этом с улыбкой. Но в то же время он видел сходство между тем, первым, объяснением и нынешними их разговорами, происходившими порой, — долгими разговорами, в которых Рита часто повторяла слова «наши отношения» и даже — «наши взаимоотношения», а иногда еще и «мой внутренний мир». К «отношениям» и «взаимоотношениям» Воля притерпелся, а «мой внутренний мир» появился недавно и больше всего смущал его, — как она не понимала, что нельзя о себе говорить так выспренне?..

«Я не могу тебе открыть свой внутренний мир, ты многое поймешь, когда станешь старше».