Пристрастное наблюдение (СИ)

Глава 1. «Тайна»

I

Я всегда была как все. Среднего роста, средняя по успеваемости, волосы темные средней длинны. У нас в детдоме я вообще не отличалась никакими признаками от других таких же брошенных детей. Я боялась громких звуков, агрессивных одноклассников и совершить ошибку. Любила рисовать и не выделяться. И если бы кто-то сказал, что у меня есть тайна, то любой просто рассмеялся. Но она у меня была.

Год назад я поступила в местный колледж. И готовилась вернуться в свою квартиру, оставшуюся мне после смерти бабушки и стоявшую запечатанной десять лет — все время моего детдомовского детства. В прошлом месяце мне исполнилось 18, а значит я теперь должна была жить сама.

— Стрижева, тебя Никулин вызывает, — я сидела за партой и даже вздрогнула, когда внезапно дверь аудитории открылась и показалась секретарь директора, — сразу после этой лекции иди!

Руки похолодели. Неужели мои документы готовы? Мне сразу отдадут ключи? Уже сегодня? Я не была в квартире столько лет, что там осталось, да и, вообще, как теперь жить на одну стипендию?

— Вячеслав Романович, к вам можно? — я осторожно постучалась.

— Заходи, Женя, — директор колледжа был лыс, грузен, неопрятен, но добр. Пожалуй единственный человек, которому искренне было все равно на своих студентов. Тихо — вот и ладно, план учебный выполняется — ну, славно-славно!

Он сидел в кресле задумавшись и смотрел сквозь меня. Сначала пожевал губу, покряхтел и, повернувшись ко мне всем корпусом, тихо начал:

— Евгения, — и я сразу напряглась, — тут дело такое. Ты ж мать не помнишь, наверное? — вздох тяжёлый и даже не смотрит на меня, — а она у тебя есть! Была. Вот неделю назад умерла. Авария… Вот…

— Я …, - растерялась совсем и горло запершило, — Меня… она оставила бабушке в три года, как папа умер. Я совсем не знаю ее. Видела один раз, когда в восемь лет в детдом распределяли, ну после бабушкиных похорон. Она документы какие-то приезжала подписывать. Так что да, я не помню…

Он опять помолчал. Да и слушал как-то невнимательно. Видно было, что он не все сказал, что только собирался с духом:

— Ты, в общем, к другим родственникам едешь. Забирают тебя, Стрижева, в Москву! — и Вячеслав Романович так значительно посмотрел на меня и даже палец указательный вверх поднял, гордясь произведённым эффектом, — Вот ключи от квартиры, вот тут выписки все твои.

Он пододвинул мне папку с бумагами и связку ключей на железном колечке. Даже улыбался теперь с явным облегчением. Добрый дядька. Переживал за плохие новости.

— Я не хочу ни к каким родственникам. У меня никого нет. Мне уже восемнадцать и меня уже не могут удочерить или под опеку. Меня никто никогда не навещал, — мысли потоком носились у меня в голове, даже лоб заломило.

— Пу-пу-пу… пу-пу, — подул в губы Вячеслав Романович, — А у неё — была. Семья — муж и сын остались. Хотят тебе помочь. Хорошая семья, обеспеченная, известная, даже, я бы так сказал… Вот, видишь, как получается. Матери была не нужна, а им нужна. Мир не без добрых людей, Евгения!

И он, забывшись, положил свою руку поверх моей. Я дернулась, но не вскрикнула, не увидев в его глазах ни малейшего намёка на что-то большее, чем простое желание успокоить. Аккуратно вытащила руку из-под его тёплой и влажной ладони. Он, кажется, все равно смутился и снова отвёл глаза.

— Пантелеев Сергей Михайлович — муж покойной. Просил все подготовить для твоего переезда, в кратчайшие сроки. Приедет к тебе сразу по адресу, — тут директор постучал по папке, — В шесть вечера. Тебя хочет в университет в Москву определить. Проживание, поддержка на первое время. Возможностей у него — во сколько! — и Вячеслав Романович широко развел руками и снова довольно посмотрел на меня, — Это твой шанс, Женечка! Знаешь, как говорят: дают — бери, а бьют — беги!

Он засмеялся, а я скривилась от такой грубой банальщины. Но ключи с документами взяла. И молча вышла.

Квартира, конечно, представляла собой жалкое зрелище. Темная и маленькая с отлетевшей плиткой в туалете и разводами от протеков частых затоплений соседей. Обои, старые и выцветшие, отклеились по углам и висели свернутыми и пожелтевшими, как древние рукописи. Ржавые батареи, плесень. Но хуже всего был запах. Чего-то затхлого и мертвого, ударивший в нос сразу, как только скрипучая дверь запустила меня в узенький коридор.

Сказать, что я расстроилась — это ничего не сказать. Все тяготы дня вмиг навалились на меня и так скрутило, что я села на продавленный диван и расплакалась. Глаза девочки со старых фотографий, развешенных по стенам моей бабушкой, мои глаза! — я не могла спокойно в них смотреть. Та девочка ещё не знала, ни мерзостей детдома, ни лишений и наказаний, которые были неотъемлемой частью воспитания сирот. Мне было стыдно и горестно от того, что я вообще не представляла, как мне со всем справиться.