Пришелец

Он пунктуально — в один и тот же день недели и в определенный час — приходил в старый второразрядный музей где-то на краю города, да, в жалкий музей естественной истории с непременным медвежьим чучелом — поддельная хитринка карих стеклянных глазок в печальном противоречии с облезлой грудью, свалявшейся шерстью, отдающей нафталином, и залитой киноварью пастью; эта ощеренная при помощи замысловатых стальных распорок пасть с пластмассовыми зубами, по-видимому, долженствовала создать у посетителей впечатление, будто зверь сейчас издаст радостный рык, наткнувшись на улей, кстати, услужливо придвинутый к его стопам, даже вон две-три пчелки на летке, правда, давно почившие. Двинувшись дальше, пожалуй, мы заметили бы волка, задравшего овцу. Однажды морозным утром тощего серого разбойника нашли на гребне сугроба: он лежал, оскалив зубы и протянув ноги. Однако в руках опытного чучельника Canis lupus помаленьку обрел былое достоинство, былую красу, так что даже вот расправился с овечкой.

Да, наш герой выбрал именно такой тихий музей, чтобы в рассеянном верхнем свете, льющемся сквозь матовые колпаки, думать свои думы, по поводу коих нам остается лишь строить догадки. Догадки? Ну, в некотором роде, поскольку молодой человек изредка делал пометки в маленьком блокноте, на обложке какового, хоть и таимой ревностно от посторонних взглядов, одной из музейных смотрительниц все же удалось разобрать каллиграфическую надпись: "Мысли о гармонии мира и ее обеспечении". От подобного словосочетания добросердечная тетушка, конечно же, покачала головой, но ее уважение к загадочному посетителю только возросло.

Кто знает, может быть, молодой природолюб и не очень-то задерживался возле крупных хищников, которых так безобразно опошлили, ибо еще больше его интересовало все живущее. Аквариумы с зеленой водной растительностью, колеблемой серебристыми пузырьками, исторгаемыми из резиновой трубки кислородного аппарата, и привычными маленькими обитателями: кардиналами, барбусами, неонами, нанностомусами, возможно, сильнее приковывали к себе вдумчивый взгляд его серых глаз. Хмуря бровь, разглядывал он какую-нибудь прозрачную рыбку, весьма нежную и кокетливую, сквозь которую даже водоросли просвечивают, не говоря уж о заглоченном корме, отчетливо видном в ее желудке: разглядывал долго и печально, дабы потом что-то записать в свой блокнот и с легким вздохом проследовать дальше.

Останавливался он, наверное, возле стрекоз и бабочек, размышляя о тонюсеньких булавочках, что пронзали их тельца и выстраивали на листах ватмана правильные, научно обоснованные группы некогда порхавших существ. Головки у этих булавочек самые миниатюрные, много меньше обычных портновских, но их все-таки ясно видно — крошечные болевые точечки в волосиках бархатистых спинок: мертвая материя фиксируется в состоянии более стабильном, чем эфемерная живая. И поскольку молодой человек задержал на них свой взгляд, мы не сомневаемся, что под его сорочкой матовой белизны, хотя бы раз, совершенно непроизвольно передернулись лопатки.

Со временем и две тетушки, вечно вяжущие смотрительницы прохладных залов, приметили сострадательный, по их мнению, нрав посетителя, и может статься, в одну из сред (допустим, молодой человек именно этот день недели выбрал для посещения музея) перед самым его приходом, заранее ожидаемым, поднялись со своих стульев с бархатными сиденьями и направились, волоча войлочные шлепанцы, к овечке, чтобы несколько отодвинуть ее от волка. Конечно, поступок недозволенный, но мягкосердечные пожилые дамы все же отважились на него; разумеется, лишь в том случае, если в музее не было экскурсантов, впрочем, нам ничто не мешает предположить такое. Да, может быть, они и в самом деле решились на это, однако, как мы полагаем, благодарности не снискали; по всей вероятности, молодой человек, подойдя к ним, тихо и вежливо сказал, что их прекраснодушный поступок не имеет смысла, поскольку он отлично знает, что волки нападают на овец. Порой одна жизнь должна сокрушать другую ради собственной жизни. Сие ни для кого не секрет, поэтому, мол, в следующий раз не надо, не трогайте… И молодой человек помог ужасно вдруг смутившимся смотрительницам положить овцу на прежнее место, дабы волк, хозяин и властелин, водрузил свою лапу на грудь поверженной жертвы, как все волки на этом свете, к числу которых относился и наш волк до того утра, когда его обнаружили на гребне сугроба с оскаленной пастью и неуклюже подвернутой под себя лапой.